– Как Кракси?

– Точно.

– Интересно, а в какой‑нибудь еще стране есть столько же заключенных, сколько у нас? – задумчиво протянула Паола.

– Говорят, у индусов почти столько же, – откликнулся Брунетти и вернулся к чтению.

Спустя какое‑то время Паола услышала, как он хихикнул. Затем Брунетти рассмеялся в голос.

– Мастеру, конечно, удается иногда вызвать у меня улыбку, но, надо признать, так хохотать над его книгами мне ни разу не доводилось, – сказала она.

– Ты только послушай, – сказал Брунетти и отыскал глазами абзац, на котором остановился. – «Философы утверждают, и весьма обоснованно, что одно только выражение лица может служить признаком невыполнения сыновнего долга». Цицерон.

– Может, распечатаем и на холодильник приклеим? – предложила Паола.

– Ты погоди, – зашелестел страницами Брунетти. – Тут в начале еще одна цитата была, даже лучше этой. – Он быстро листал книгу.

– Что, тоже для холодильника?

– Нет, – ответил он, прервав на секунду свои поиски. – Ее скорее следует поместить во все государственные учреждения страны; лучше всего – выбить в камне.

Паола повращала рукой, призывая Брунетти поторопиться и найти уже эту цитату.

Через пару минут он наконец отыскал нужное место. Устроился поудобнее, вытянул руку с книгой вперед и, повернувшись к Паоле, повел речь:

– Цицерон перечисляет обязанности каждого уважающего себя консула, но, я думаю, они распространяются на всех политиков. – Паола кивнула, и Брунетти, уставившись в книгу, начал с выражением читать: «Он обязан оберегать жизнь и интересы каждого человека, отвечать высоким запросам соотечественников‑патриотов и ценить благополучие общества выше своего собственного».

Паола молчала, обдумывая эти слова. Наконец она закрыла свою книгу и бросила ее на стоящий рядом столик:

– А я‑то думала, это я беллетристику читаю.

19

Утром все вокруг замело. Брунетти понял это, не успев открыть глаза и толком проснуться, – по тому, какой необычный свет струился в окно. Он выглянул наружу и увидел на перилах балкона миниатюрный снежный хребет. Крыши окрестных домов побелели, а над ними сияло небо такой пронзительной голубизны, что было больно глазам. Ничто не нарушало синеву небес, как будто за ночь кто‑то аккуратно собрал все облака, выгладил и белоснежной простыней расстелил по городу. Приподнявшись в постели, Брунетти любовался стихией и пытался вспомнить, когда в последний раз у них случалось нечто подобное – чтобы выпавший снег полежал хоть немного, а не был тут же смыт потоками дождя.

Интересно, как много снегу навалило. Брунетти повернулся к Паоле, торопясь разделить с ней свой восторг, но, убедившись, что она спит, возвышаясь рядом с ним еще одной белоснежной горой, довольствовался тем, что вскочил на ноги и подбежал к окну. Колокольня Сан‑Паоло и расположенная ниже церковь Санта‑Мария‑Глориоза‑деи‑Фрари утопали под белыми снеговыми шапками. Брунетти отправился в кабинет Паолы, из окна которого открывался вид на колокольню Сан‑Марко. Венчающий ее золотой ангел блестел и переливался в искристом сиянии снежинок.

Откуда‑то издалека послышался колокольный звон, но из‑за снега, засыпавшего все вокруг, звучал он немного непривычно, и Брунетти не смог определить ни в какой церкви звонят, ни даже с какой стороны несется перезвон.

Вернувшись в спальню, он вновь подошел к окну. На заснеженном балконе птички уже проложили лапками крохотные дорожки следов.