Золотые, далекие дали!

         Все сжигает житейская мреть.

         И похабничал я и скандалил

         Для того, чтобы ярче гореть.

         Дар поэта – ласкать и карябать,

         Роковая на нем печать.

         Розу белую с черною жабой

         Я хотел на земле повенчать.

         Пусть не сладились, пусть не сбылись

         Эти помыслы розовых дней.

         Но коль черти в душе гнездились —

         Значит, ангелы жили в ней.

         Вот за это веселие мути,

         Отправляясь с ней в край иной,

         Я хочу при последней минуте

         Попросить тех, кто будет со мной, —

         Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

         За неверие в благодать

         Положили меня в русской рубашке

         Под иконами умирать.

    1923

* * *

         Я усталым таким еще не был.

         В эту серую морозь и слизь

         Мне приснилось рязанское небо

         И моя непутевая жизнь.

         Много женщин меня любило,

         Да и сам я любил не одну,

         Не от этого ль темная сила

         Приучила меня к вину.

         Бесконечные пьяные ночи

         И в разгуле тоска не впервь!

         Не с того ли глаза мне точит,

         Словно синие листья червь?

         Не больна мне ничья измена,

         И не радует легкость побед, —

         Тех волос золотое сено

         Превращается в серый цвет.

         Превращается в пепел и воды,

         Когда цедит осенняя муть.

         Мне не жаль вас, прошедшие годы, —

         Ничего не хочу вернуть.

         Я устал себя мучить без цели,

         И с улыбкою странной лица

         Полюбил я носить в легком теле

         Тихий свет и покой мертвеца…

         И теперь даже стало не тяжко

         Ковылять из притона в притон,

         Как в смирительную рубашку,

         Мы природу берем в бетон.