— Баб, хоть мне не говори, каким послушным рос отец! Сосновцы до сих пор вздрагивают, вспоминая его розовое детство. Всякое было. Но для тебя он сын, потому, самый хороший.

— Да! И вырос человеком. Работает, не пьянствует, не ворует, семью содержит. Никто про него плохого слова не скажет.

— Баб! Обо мне тоже не базарят в городе. И только ты всегда ругаешься. И зачем звала?

— А я и не говорю, что ты плохая. Но так хочется, чтоб ты еще и счастливой была.

— Бабуль! Отец уже давно самостоятельным стал. Почему же ты и теперь одна? Или тоже принца ждешь, заковырялась в мужиках? Я никогда не поверю, что тебе никто не предлагался. Но чего ты отказываешь? Иль не надоело одиночество? Завела б деда! Все веселей жила бы!

— Чур меня! Чур! — замахала руками бабка, словно отгоняя чертей. Юлька звонко хохотала:

— Чего так испугалась?

— На что морока в мои годы? Иль стану голову глумить каким-то придурком? Да разве средь нынешних одиноких стариков есть путевые? Своих старух сжили со свету, а теперь пьянствуют вольготно. Вон, ко мне не так давно Корней наведался. Я ж думала, что захворал. Он же мне совместное житье предложил. Свое все пропил опосля смерти бабки, решил к моему хозяйству подобраться.

— А может хорошим хозяином стал, образумился б! Ведь от пьянки сама лечишь!

— В семьдесят три только могила лечит. Мне там делать нечего. Он без самогону не ложится и не просыпается. Не хватало мне в избе алкаша пропойного. Вот и выперла ухватом, чтоб больше пороги не марал. Иль тот Ефим! Едва жену его закопали на погосте, он прямо с кладбища ко мне свернул. И тож руки тянет, возьми его с потрохами, покуда на своих ногах стоит. Этого за шкирку за ворота вытолкала. А тоже на всю деревню блажил, что лучше его в свете нету. Но то старые, с них и спрос такой. Мозги кто посеял, кто пропил. А вот твои ровесники? Неужель ни одного путевого нет серед них?

— Пока не встретила…

— Ко мне на днях Никита заходил. Дочка у него приболела. Поначалу он с женой сами пытались выходить. Думали, простыла девчонка, прохватило на сквозняке, а там серьезнее. Боль на спину перешла, потом и сердце прихватило. Врачи велели ее в больницу положить. Наговорили такое, что человек с воем ко мне прибежал. Ну да, неделю с их девчушкой мучилась. И теперь она ко мне наведывается. Слежу, помогаю ей. Теперь много лучше. Ночами спит, боли не припекают. Вот только сердце следить нужно. Пчелиную пыльцу с молоком и медом даю ей. Девка послушная, от того лечению поддается легко. Ну, а сам Никитка письма Прошкины приносил. Тот ему посылку прислал. Так Никита всю ее сюда приволок. Икру красную и копченую рыбу. Я малость взяла на пробу, остальное забрать велела. К чему столько? А и детей побаловать надо. А он лопотал, что Прошка так повелел. Глумней себя искал. Выругала мужика, пригрозила, что Прошке отпишу. Только тогда угомонился.

— А что Прошка пишет? — кольнуло самолюбие, что на ее письмо он так и не ответил.

— Ты сама услышишь. Никита нынче вечером придет к нам. Обещал дров для баньки привезти в запас.

Никита и впрямь приехал под вечер. Управившись с дровами, вошел в дом, и, увидев Юльку, обрадовался:

— Приехала! Ну, здравствуй! Сколько ждали тебя! Я уже от Прошки три письма и посылку получил! — похвалился человек:

— Все о тебе справляется! Приезжаешь ли в деревню, если и навещаешь, то одна иль с мужем, что нового слышно о тебе. О себе мало пишет. Говорит, мол, все время в море рыбачит. Не вылезает оттуда по восемь месяцев. От того долго писем не получает. Они его на берегу ждут. А и свои отправить не может с моря. Там ответ написать негде и некогда.