— А ты зайди! Познакомимся лично.

— Мужик дома. В ванной парится. Из командировки вернулся. Целую неделю не был дома.

— Эх, сколько времени упущено! — вырвалось у Прошки сожаление.

— Ничего! Мы наверстаем свое! — пообещало в трубку. Прохор давился смехом:

— А я то дурак по всему городу искал бабу! А она в одном подъезде живет. Зачем я, идиот, шарил вас по всем закоулкам, уговаривал. Надо было молча раздеться. Вот так как теперь. Сами, как бабочки на свет, слетелись бы. Выбирай, какую душа пожелает. Настоящие бабы в подъезде прикипелись. Вишь, все трое окосели. Знают, на что нужно обращать внимание. А то зациклились на возрасте всякие сикушки. Причем тут годы? Я еще в полном расцвете сил! Глянь, как бабы обомлели! Они толк знают. Теперь заметано! Только с соседками кентуюсь. Совсем кайфово!

Но утром, едва ступил на борт сейнера, узнал, что их отправляют в Магаданскую губу на лов сельди-пеструшки. Эта рыба приходит на нерест позднее всех, идет плотными косяками, но нерестится очень недолго, недели две-три. Можно хорошо подзаработать, если осенние тайфуны не настигнут на промысле и не сорвут планы рыбаков. Погода в тех местах капризная и неустойчивая. О том знали все рыбаки, а потому известие встретили без радости. У всех экипажей судов была своя память о всяком районе промыслового лова. Магаданскую губу помнили особо. В одну из путин там затонули от обледенения двадцать семь судов. Не смогли, не успели их спасти. Ушли на дно вместе с экипажами. Спаслись немногие, да и те уцелели чудом. Потому, ноябрь в Магаданской губе долгие годы считался проклятым месяцем.

— Слышь, Прохор, выручай всех! Останься сегодня дневальным, заночуй на судне. У тебя все равно никого дома нет. Никто не ждет. А мужики пусть побудут с семьями. Ни на один день уходим, — попросил капитан.

— Ладно, подежурю, — согласился Прохор без спора. А про себя подумал, что ни одна соседка не стоит светлой радости рыбацких детей, хоть ненадолго, пусть всего на одну ночь, побыть вместе с отцом.

Небо еще не просветлело, когда рыбаки по одному, по двое стали подниматься на палубу сейнера.

— Эй, Егор! Ты чего еле ползешь? Иль в третью смену вкалывал? Жена спать не дала? За все три недели вперед пахать заставила?

— Какой там! Дочка заболела! Температура под сорок! Душа разрывается, поверишь?

— У меня того не легче! Братан разбудил в два ночи. Племяша менты сгребли. Говорит, вломили так, что всего изломали и окалечили. Просит, помоги определить в реанимацию, а сначала из ментовки вырвать. Ну, приехали. Говорю с дежурным капитаном, он пеной захлебывается. Задолбанный племяш уже «на иглу» сел. Так и припутали в сортире со шприцем. А с ним еще два козла.

— Ну и хрен с ними! Они себя гробят. Скорее сдохнут. Чего их тыздить?

— Он же из кассы магазина деньги спер! Слышь, я братана волоку из милиции наружу, а он, дурак, в дверь зубами и ни в какую. Жалеет отморозка. Плачет! Умоляет за него. На коленки падает. Было б кого жалеть! Я из себя выходил. А мент жалостливым оказался. Видать у самого такой же придурок растет. Взял он у братана деньги, сколько племяш стырил, вернул их кассиру магазина, нашего козла в неотложке отправил в больницу. Его уже собрали по кускам и сшили. Он уже базарит. С братаном говорил. Обещал слезть с иглы. Только я не верю. Уж и не счесть его клятв. А толку нету.

— На судно взять надо!

— Зачем? — подскочил дизелист.

— Человеком племяша надо сделать.

— Ага! На шею камень привязать, увезти подальше от берега и выбросить дебила, чтоб землю не марал.

— Не стоит его клясть. Может израстется, нормальным человеком будет.