— А мне кажется, что они одинаковы! Иначе с чего кентуются и называют друг друга корешами? — словно ушат холодной воды вылила на голову Мишке. Тот сразу сник, сжался в комок, поскучнел и попросил по-детски пискляво:

— Юлька, ну расскажи какую-нибудь сказку. Из бабкиных. А то совсем холодно стало…

Они долго сидели, прижавшись друг к другу.

Юлька за всеми своими заморочками так и не позвонила Аннушке и та, прождав несколько дней, решила поступить так, как сама посчитала нужным. Собственно в ее решении не было ничего удивительного.

Через дом от Аннушки уже много лет подряд жила семья Спиридона, сам хозяин и две дочери. Хозяин давно овдовел. Жена его почти всю жизнь хворала. То головные боли допекали, то болезни по женской части одолевали женщину Мужик много раз возил ее в город, показывал врачам, те, осмотрев бабу, говорили как всегда, что она здорова и симулирует болячки, каких у нее в помине нет. Так это или нет, но после одного из таких осмотров она умерла прямо в телеге, на какой вместе с мужем возвращалась в Сосновку из города.

Две дочери Спиридона не были бездельницами и сами стали управляться по дому, с хозяйством, огородом и садом. Росли они тихо, незаметно, их не склоняла деревенская молва, обходили досужие сплетни этот дом и семью. Да и что о них скажешь, если с раннего утра и до поздней ночи у всех троих лоб был в поту. Девчонки, едва закончив деревенскую восьмилетку, забыли дорогу в науку, никогда не брали в руки книги, даже в кино не ходили, не до него. Лишь на Рождество Христово и на Пасху Господнюю переводили дух от нескончаемых дел. И тогда старшая дочь Любаша шла к подругам, веселилась вместе с деревенскими, а младшая Клавдия не знала веселья, робела и никуда не ходила даже на праздники. Клавдия была молчуньей, очень стеснительной, ни с кем не дружила и не общалась. Во всем беспрекословно слушалась отца, никогда с ним не спорила и не ругалась.

Когда ее старшую сестру взяли замуж, Клавдия не радовалась и не огорчалась. Пожелала сестре здоровья, счастья и добра. Ей на Любашиной свадьбе намекали парни, что не прочь взять в жены Клавку, но девка ни разу не вышла на свидание. Не обращала внимание на ребят и подруг не имела.

Сам Спиридон был отменным пчеловодом. У него было несколько десятков своих ульев, над какими человек дрожал. Он не просто заботился, пчелам он отдавал все свое время и силы. Иные деревенские считали этого мужика сдвинутым, потому что он разговаривал с пчелами как с людьми, даже песни им пел тихие, такие над колыбелью детям пели. Удивляло сосновцев в этом человеке многое. Он не пил как все, до усеру, лишь после баньки пропустит стаканчик медовухи, на том и все. После смерти жены прошли годы, а мужик не смотрел на баб, ни к одной не свернул в потемках, никому робкого намека не дал, словно навсегда забыл, для чего на свете бабы имеются.

Над ним подтрунивали все кому ни лень. Лопотали, что у Спиридона мужское достоинство пчелы сгрызли. Другие доказывали, будто у мужика отродясь тех достоинств не водилось. Третьи убеждали, что после смерти жены у человека все в отруб ушло. На нервной почве отказало.

Сам человек не опровергал и не поддерживал эти слухи. Улыбался рассеяно и проходил мимо, никого не обругав.

— Спиридон! Ты хоть бабу в дом возьми. Будет с кем побрехаться. То уж с пчелами тарахтишь! Да разве они женщину заменят? В деревне одиноких баб больше, чем мух на куче! Ты ж сиротой маешься! Разве так должно быть?

— А у меня дочка есть, Клавдя, я при ней не сирота. Вдвух не горько, — отмахивался человек от докучливых вопросов и советов.

Случалось к Спиридону сами бабы заглядывали под вечерок. Войдет иная во двор, оглядится. Вокруг ни соринки, ни пылинки. А и на дом любо глянуть. Весь побеленный, стекла в окнах помытые. На пороги и крыльцо ступить не решались. Хотя иные заходили в дом. Но не задерживались. Повода не было. Вот так и прослыл чудаком в своей деревне.