За неделю болезни они поговорили обо всем. Свыклись и сдружились. Спиридон иногда даже засыпал на диване у Анны. Клава откровенно радовалась их дружбе. Ведь вот сколько лет жили рядом не знаясь. Может, не случись той болезни, и не приметили бы друг друга. А тут, уже телевизор рядом сидя смотрят, за одним столом едят и ведут нескончаемые разговоры. За всю жизнь ни с кем столько не разговаривали и не знали, как много общего меж ними.

Ожили эти двое. Про любовь не говорят, она у них в глазах теплыми звездами светится. В каждом слове слышится. Им теперь жить хочется. Вон как улыбаются друг другу…

Кто сказал, что в этом возрасте любви не бывает, тот слепец, пропустивший жизнь. Счастье не спрашивает возраст, не говорит, когда придет к людям и согреет их души. Оно само определяет время. Важно, что не прожил человек с холодным сердцем в одиночестве. И его не обошла радость.

Они ни о чем не договаривались. Они просто не захотели разлучаться, да так и остались вместе на удивление всей Сосновке. И не скрывали, не прятали от деревенских, что счастливы. Что им до людской молвы, онемевшей от удивленья у ворот? Жаль, что внучка перебила, не дала рассказать о новости. Отгородилась похоронами матери, занятостью и даже не спросила, не поинтересовалась, как живет сама Анна, посчитав, что ничего нового не услышит о жизни бабки. Борис уже с месяц не звонил, у него болел сын, были и другие заботы, о матери даже вспомнить не получалось. Анна всех понимала, не обижалась и прощала. У каждого шла своя жизнь.

Анна теперь готовила из Клавы знахарку. Та все перенимала быстро и охотно. Лишь с одним была проблема, не верила девка ни в кого. И даже молиться не умела. Пришлось учить, объяснять, но как втолкуешь взрослому человеку то, что вкладывают в душу с детства?

— Ну, как поверю иль полюблю, кого никогда в глаза не видела? — спрашивала Клава Анну о Господе.

— Давно ли ребенка нам приносили? Весь помороженный. Пьяная бабка про него забыла, вывезла во двор подышать свежим воздухом, сама в избу воротилась и уснула. Дитенок три часа орал, пока мать с дойки не вернулась. Ребенок уже хрипел, весь как есть ледышкой стал. Температура за сорок, дышать не мог, все отказало. Ни руки, ни ноги не двигались. Глаза и те умирали.

— Помню, мне тоже было жаль пацанчика, — призналась Клавдия и продолжила:

— По правде говоря, я не верила, что он выживет. Совсем помирал малыш. Уже синим стал.

— Помнишь, его молитва оживила. Я к Спасителю обратилась, к его образу мальца принесла, свечу поставила. Гляжу, к концу молитвы ребенок глазенки хорошо открыл, увидел Господь дите и дал ему спасение. Ожил, теперь уж и забыл, что было с ним.

А ведь я знаю, кому тот малыш жизнью обязан. И ты видела…

— Да, все помню! Но Господь ли спас?

— Кто ж еще? Постыдись сомнений своих.

— Не ругайся! Может, сама увижу чудо. Говорят, они случаются иногда. Может, и мне повезет, — сказала робко.

— Иль человек тебе приглянулся? — спросила Анна.

— Нет. Я не о замужестве. Да и нет в деревне человека, какой бы мне понравился. Всем им одно и тоже подавай: водку и баб. Все мои подружки и сестра голосят от своих мужиков каждый день. Возьми ту же Верку Зайцеву, почему ребенка скинула на шестом месяце?

— Сказала мне, что выварку на печку с пола подняла, а через пяток минут воды отошли. Тут сама понимаешь, спасать уже некого, — вздохнула Анна.

— Соврала она тебе, мне совсем другое сказала. Мужик пьяный пришел с работы. Она ругаться стала. Он вломил, не видя ничего, забыл, что баба беременная.