— В городе он у тебя прокиснет на диване или сопьется от безделья. Ему работа нужна, свое дело в руки. А город что? Кого заместо рыбы ловить станет? Сама подумай!

— А я чем займусь? Опять влезать в хозяйство? Ковыряться в говне с утра до ночи?

— Зато детей родишь. На всем своем их вырастишь здоровыми. И при мужике жить станешь, как все нормальные. Вон Спиридон наш, навкалывается с утра до ночи, так ему ни до баб, ни до выпивки. Приходит чуть живой, зато радостный. Каждый день что-то свое в дом приносит. И человек счастливый становится. А ты хочешь, чтоб Прошка дивану радовался, к нему задницей прирос? Не-е, это не получится. Натура его другая, не лежачая. Вот только дело надо подыскать, чтоб он в нем заново сыскал в себе человека, мужика. Тогда у вас все состоится надежно и надолго. Помни, спиваются мужики не потому что они плохие, а оттого, что не чувствуют себя полезными, нужными в семье. А в обруганных нахлебниках жить никому неохота. Оттого хиреет род мужичий, а жаль, — вздохнула Анна тяжко.

Юлька глянула на нее удивленно и спросила:

— Чего ж своего Спиридона не жалеешь? Завалила работой невпродых!

— Если без дела жить станет, вовсе прокиснет. Пока работа есть, живет человек. Вон и Клавдя занята. Некогда ей по подружкам бегать. Целыми днями, как пчела, без роздыху трудится, все умеет. Не то, что ты, работу не выбирает.

— Ой, баб, вечно придираешься. Я тоже задницей к лавке ни прирастала и ты не жаловалась, не называла лентяйкой. Это теперь на тебя нашло, бурчишь, забыв про все.

Юлька, пробыв у Анны недолго, вернулась в город, позвонила отцу, сказала, что была у бабки.

— Ну, как она там мается?

— Ворчала на меня? — ответила Юлька.

— Это хорошо! Значит, здорова и все у нее в порядке. Я ли ее не помню! Уж чего только не услышал в свой адрес с самого детства! Хвалила, лишь когда болела. Сил на ругачку не доставало. Я, бывало, устану слушать ее ворчанье, в сад убегал. А зимою залезал на чердак. Случалось, найдет меня и удивляется, зачем это я от нее прячусь? Уже когда вырос, сказал ей причину. Неловко стало, сбавила обороты, но иногда все равно забывалась. Ей на больных ругаться нельзя, так она на своих, на нас с тобой «пар выпускала» и разряжалась, забывая, что родных тоже беречь и жалеть нужно.

— Я так и не поняла, чего она звала меня? Зачем? Ничего у нее не стряслось, все в порядке, а меня сорвала. В другой раз уже не поеду. Ну что за дела? — злилась Юлька.

— Не серчай, стареет бабка, внимания ей хочется, как каждому человеку. Ведь она одна. Мы, что ни говори, редко у нее бываем. Обидно матери. Чужие люди никогда родных не заменят. Вот и ворчит. По-своему, конечно, права.

— Пап, ну не могу я возле нее все время сидеть, не люблю деревню! Не хочу в Сосновку, сколько раз бабке говорила, она не понимает.

— Юль, это мы с тобой глупые. Мать ничего просто так не скажет и не сделает. Потом поймем ее, лишь бы не опоздать. К сожалению, наша Аннушка тоже не бесконечна и я с ужасом иногда о том вспоминаю. Знай, Юлька, эта утрата для нас с тобой будет самой тяжелой.

— Да с чего ты завелся? Она здорова, прекрасно выглядит и проживет еще столько же! — хохотнула Юлька в ответ.

— Твои слова да Богу в уши! — отозвался Борис и спросил:

— Что купить тебе на Новый год? Уж лучше сама скажи, чтоб не приволок ненужное.

— А сколько можешь на подарок выложить?

— На хороший хватит! — ответил не раздумывая.

— Тогда куртку купи!

— Э-э, тут вместе выбирать нужно. Сам не рискну. Давай в выходной поездим, что-нибудь выберем, — предложил тут же.

После магазинов и беготни по этажам, Юлька вернулась домой усталая. Хотела прилечь передохнуть, соседка пришла, Димкина бабка.