Рыбаки навещали Прохора в больнице до самого последнего дня выписки. Они наперебой выкладывали человеку все новости:

— Нам судно дали. Конечно ни новое. Хотели списать на металлолом. Но мы решили взять его. Отремонтируем в ДОКе, покрасим, приведем в порядок и в море… Всей командой, как прежде, только вместо капитана будет старпом. Чужого нам не нужно. Этот свой мужик, проверен во всех переделках. И Михайлович его уважал. Перед смертью за пару дней, как почувствовал, все просил не бросать нас, не уходить без нас на чужое судно, в другой экипаж. Советовал человеком оставаться в любой передряге, держать слово и никогда, никого не оставлять в беде. Беречь честь рыбацкую как имя свое. За судно и за людей стоять до последнего. Помнить о каждом и любить как кровных братьев своих. Не хворать звездной болезнью и не лизожопствовать у начальства. Помнить всегда, что оно меняется, а рыбаки остаются. Никогда не сдавать своих людей под наказание: начальству, милиции и толпе. Выручать ребят своего экипажа любой ценой и никогда не попрекать этим, не унижать и не оскорблять. Наш старпом с ним согласился в каждом слове. Даже на могиле его поклялся в том. После того мы его выбрали в капитаны.

— Правильно сделали, — похвалил Прохор.

— Ты того кэпа с сухогруза помнишь? — спросил Прошку кок.

— Еще бы! До смерти не забуду!

— Его и впрямь судили, но оправдали. Так этот змей на начальника управления в суд подал и потребовал с него большие «бабки» за моральный ущерб. И вроде получается у него «подоить» козла. Суд принял его заявление, — смеялись рыбаки.

— На хрен его деньги! Отловил бы того отморозка, надрал бы задницу, вломил бы звезданутому как мужик мужику и все на том закончили. А то друг друга на весь свет говном обливают, а в результате воняет от обоих! Ну, что скажешь после всего, оба дураки! Того капитана сухогруза никто теперь не возьмет на работу. Виноват иль нет, никого не заинтересует, а то, что он кляузник, весь город и флот запомнят.

— Да никуда он не уйдет со своей «галоши». Ему до пенсии совсем немного. К тому же они друг друга стоят. Чего он все годы молчал? Видно хвост в говне. Тот начальник знал и катил бочку. Теперь обнюхаются, помирятся и снова впрягутся в один хомут. Это уже не ново! Было б сухогрузчику хреново, давно бы «сделал ласты» на другую «керосинку».

— А, наверное, ты прав. Ведь он не просился к нам в кэпы даже когда узнал, что сейнер получаем. Мужики его пытались намекнуть на это, но мы их разом остудили. Мол, не меняем клеш на обмотки. Они врубились и отстали, — вспомнил Жора.

— Ну, а тебя когда отпустят? — спросил Федор.

— Обещают скоро. Но в море мне уже не работать!

— Почему?

— Ситуация очень похожая с кэповской. Сердце подносилось. Сказали, что эта болезнь стала нашей профессиональной. От нее очень многие уходят на тот свет раньше времени. Врачам к чему пустой базар? Они сказали, сколько наших только в этом году умерли от той болезни. Говорили, что при спокойной жизни на материке, та хворь сама проходит без следа.

— Короче, ты тоже линяешь? — дрогнул голос Федора.

— А разве желаешь мне смерти?

— Боже упаси!

— Тогда говорить не о чем. Я сколько стану жить буду помнить вас всегда! Каждого, — признался Прохор.

Глава 9. Счастливый день

Юлька в эти предновогодние дни совсем вымоталась и устала. То Анна вытащила в деревню без причины и повода. Отругала как девчонку, да еще при чужих людях. Ну, пусть он бабкин сожитель или сторож при ее доме, зачем же ее, Юльку, называть круглой дурой при нем и его дочке, так похожей на деревенскую лепешку.