— Всякие есть, как повсюду. За каждого не ручайся. Недавно бабка внука привела, тот еще мужиком не стал, а уже в бутылку влез с ушами. Старая уговорила вылечить, отворотить от хмельного. Я и взялась помочь, а малец квелый. Когда ломка пошла, его пятками наружу вывернуло. На свои ноги встать не мог. То ж надо, в пятнадцать лет так втянулся, что из беды за уши пришлось вытаскивать. Так его отец прибежал и на меня с кулаками давай скакать. Орал как психоватый, мол, зачем я его собутыльника лишаю? А когда глянул, что с сыном творится, совсем хотел домой забрать. А малец вовсе никакой еще, на ногах не стоит. Вот тут я озверела и ухватом того папашу из дома выкинула. Так он, выродок лягушачий, окно разбил, когда во двор вылетел. Так вот отблагодарил. Зато мальчонку выходила, нынче не пьет и не курит, а какой трудяга!

— Как же его отец? Хоть извинился, отремонтировал окно? — спросил Прохор.

— О чем ты, мил-человек? Он уж помер. Спился вконец. Куда уж окно ремонтировать или извиняться, все грозил мне башку с резьбы сорвать. Алкаши, народ непредсказуемый. Их и теперь в деревне хватает. И все, как видят меня, по углам, что тараканы прячутся. Будто насильно лечить стану, размечтались ироды!

— Знаешь, голубушка, у меня на Северах дружбаны остались. На одном судне рыбачили. Жили неподалеку, их та же беда достала. Так вот, не выдержали мужики, спились вконец. Не уговорил их уехать. А какие ребята были! Вот кого стоило удержать в жизни. Теперь вряд ли живы. В жутких штормах устояли, в море рыбачили больше чем по десятку лет. А горе на берегу подкараулило, где и не ждали. Вот таких спасать стоило. Как жаль их, каждого. Я поторопился уехать, знал, каждый день там, очередная боль. И я не бесконечен.

— Сердце твое шалит и теперь. Вот наступит хорошее тепло, ходи на речку, купайся и плавай, вода хорошо сердце лечит, — посоветовала хозяйка.

— Не стоит опекать, как мальчишку. Сколько суждено, столько проживу По мне никто не заплачет, никто не вспомнит и не пожалеет. Какая разница сколько проживу, — усмехнулся грустно и невольно заметил, как поникла Юлька. Она закусила губу, смотрела на Прошку с упреком.

— С чего это ее пробрало? — подумал невольно и на всякий случай сменил тему:

— Вчера Никита привел ко мне штукатуров-маляров из деревенского батальона. Одному под восемьдесят, другой тоже на пенсии. Ну, я и порадовался, ведь оба из старой гвардии, таких ничему учить не надо, сами все знают, оставил им обед на столе, бутылку водки, чтоб после работы выпили, и поехал за материалами. Вернулся уже вечером. Глядь, а мои работники лежат кто где. Один, сидя за столом в обнимку с пустой бутылкой, второй — в туалете, головой в толчок влез, а выбраться не смог. Благо, хоть не задохнулся, живой остался. Уж и не знаю, что он там делал. Выволок обоих во двор, чтоб протрезвели, да так и не приметил, как они расползлись. Ничего они не сделали, даже не начали. А ушли и не вернулись, хотя взрослые люди, старики. Я их возрасту поверил. Но они видно из тех, кто, пропив аванс, за получкой не возвращаются…

— Ты им загодя заплатил?

— Понемногу дал. Никита обещал их разыскать и вернуть, но я не велел. Теперь умнее буду. Стариков больше не пущу в дом. Слабые они, слово свое сдержать не могут.

— А говоришь, что люди у нас хорошие, — напомнила Анна.

— Конечно. Ведь вот взяли, что им оставили, ничего не уволокли. Не насорили. И со двора ушли тихо, постеснялись разбудить и попрощаться. И больше не приходят, не беспокоят, о себе не напоминают. Значит, совесть не потеряна вконец.

— Смешной ты, Прошка! Еще они и порядочные, те два старых сверчка! Им бы виски надрать за эдакую шкоду! Нажрались, напились, взяли деньги и исчезли.