— А ее жених где?

— Он и поныне с той бабой живет. Двоих детей вырастили. Оба сыновья. Своих детей уже заимели. И все счастливые. Томка с Мишкой шесть лет дружили, все планы на жизнь будущую строили, все обсчитали. Ан не повезло. Увела девка жениха из-под носа, насовсем отняла. А Томка в соломенных невестах прокоротала. До пенсии кое-как доскрипела и смоталась в Сосновку, чтоб не видеть Мишку, тот здоровался, но не больше того. Томку нынче болезни одолели, но рядом никого. Кроме диплома ничего нет. А он что, бумага! Плачет горькими и теперь. Но все потеряно. И жизни не увидела. Другой мужик не подвернулся. Сватались к ней, да не согласилась, потому, как у них высшего образования не имелось. Так вот и помрет глупой. В старых девах осталась. Жалко, но мозги не лечатся, да и поздно уже, — посетовала Анна.

— Ты ей ничем не помогла?

— Что смогу? Жизнь заново не перекроишь. Бабе помимо гордыни, пониманье нельзя терять, душевное тепло. Без него, хоть десяток дипломов имей, человек не состоится.

— Кого это к нам несет? — оглянулась Юлька, заслышав торопливые шаги под окном. В дверь без стука влетел Никитка:

— Аннушка! Скорей помоги! Спаси Прошку! Сердце у мужика заклинивает!

— Чего ж фельдшер не поможет?

— Косой он! С вечера напился. Да и что сумеет? Кто ему доверится? Давай быстрее! — торопил бабу. Та собрала в сумку пузырьки с настоями, бутылки, взяла какие-то свертки с кореньями и выбежала из дома.

Юлька с тревогой ждала ее возвращенья. Смотрела на часы. Время шло медленно.

— Живой ли он? Успела ли? И чего так долго возится? Кто его достал? — думает, вздрагивая от каждого шороха. Прислушивается ко всякому голосу за окнами. Но все мимо.

— Может мне пойти к нему? Нет, нельзя, бабка ругаться станет. Раз с собой не позвала, значит не нужно мне там появляться. Не то зашпыняет, скажет, что сама висну мужику на шею. Она это не терпит и не прощает.

Так и задремала на диване не раздевшись. Анна вернулась далеко за полночь.

— Ну, что? Как Прохор? — спросила бабку внучка не сумев скрыть тревогу в голосе.

— Обошлось. Хоть и впрямь тяжко досталось человеку. Еле справилась. Теперь спит. Никитка возле него остался на всякий случай. Пускай подежурит. Коли что не так, прибежит за мною, уговорились с ним покуда не оставлять человека одного. Опасно. У него может повториться приступ. После потери семьи это у него часто случалось. Успевали помочь. А тут и потерять мужика могли. Хорошо, что Никита на ту минуту зашел. Прошка уже упал на пол. Никитка ему мокрое полотенце положил на грудь, сам бегом ко мне, другого ничего не знал и не умел. Вот так-то горный пион влили сквозь зубы. Настой сильный, думала, быстро погасит приступ, да не тут-то было! Уж что ни пробовали, сердце вразнос идет, молотит вдвое чаще, чем нужно. Никитка без спросу влил ему в горло ложки три коньяку и ждет. Я заругалась, а Прошка глаза открыл. Ему тот коньяк, как кнут, мужик аж задергался. И вскоре успокоился, дышать стал ровнее, без срывов, хрипов. Я ему настой корня раковой шейки влила. Прошку аж перекосило. Но другого выхода нет, промяла ему грудь, бабкины заговоры прочла, молитву Христу Спасителю, святой водой мужика обтерла и тот успокоился. Даже встать пытался, чтоб на койку лечь, я не позволила. Рано ему было двигаться. Так серчал мужик, не хотел лежать на полу. А Никита, вот змей окаянный, пошутил:

— Он в гробу предпочитает отдыхать, ты ж его на полу приморила! Чего над ним заходишься, коль сам жить не хочет? Оставь отморозка!

— Я ему велела уйти покуда с Прошкой управлюсь, чтоб нервы не трепал обоим.