|
Северный модерн, лифты-водопроводы, высший класс — натуральная барская квартира. Мог себе позволить Алексей Максимович, при его-то доходах, правда, жили они там не вдвоем — помимо прислуги, вокруг Горького постоянно вились родственники, друзья и просто прилипалы.
— Здравствуйте, здравствуйте, — раскланялся я на все стороны вышедшим вслед за хозяином домочадцам. — Пойдемте, разговор серьезный есть.
Сели мы в рабочем кабинете, где в последнее время проходили заседания редакции «Всемирной литературы».
— Вот скажите, зачем вы это написали? — я развернул газету «День» на полосе, где напечатана горьковская статья и прочитал вслух. — «Беспристрастие обязывает грамотного человека знать, что на войне все солдаты — немцы, французы и другие — с одинаковым усердием жгут и уничтожают всё, что можно уничтожить и сжечь. Война — безумие, это кара людям за их жадность. Жадничает, как известно, не народ, войну затевают не нации. Немецкие мужики точно так же, как и русские, колониальной политикой не занимаются и не думают о том, как выгоднее разделить Африку».
Горький решительно отстранил мою руку с газетой:
— Война есть явление позорное и глупое, не говоря ее преступности!
— Все так, Алексей Максимович, все так, но зачем сейчас-то? Вы же сами назвали статью «Несвоевременное»?
Тоже мне Толстой выискался! Как же не вовремя весь этот показушный пацифизм левой тусовочки…
— Вы что же, Григорий Ефимович, войну оправдываете? Всю эту огромную жуть, эти тяжкие ощущения, на которые я не могу найти слов, чтобы выразить хотя бы сотую часть? Это же мировая катастрофа, крах европейской культуры!
— Отнюдь. Войне нет оправдания, но чего вы хотите добиться, публикуя это? — я потыкал пальцем в текст. — Мира? Нет, мир возможен только при обоюдном согласии сторон. Значит, ваша статья работает на внутренний разлад.
Горький сердито вставил сигарету в мундштук и закурил. Я поморщился, но хозяин тут он.
— Ведь всего полгода назад вы написали «Письмо к Шаляпину» совсем с другими мыслями!
— Это фальшивка, я не писал его, — резко ответил писатель.
— Вот как… не знал, — сбавил я тон. — За такое надо наказывать и я займусь этим. Но все равно, к вашей нынешней статье. Вот ваши друзья социал-демократы прямо пишут, война есть неизбежное свойство капитализма. Неизбежное!
— И что же, не бороться против нее? — пыхнул дымом Горький, насупив кустистые брови.
— Бороться. Только к чему приведет борьба сегодня? К развалу фронта, к превращению, как мечтают некоторые радикалы, войны внешней в войну внутреннюю?
Я тяжело вздохнул. Ну как, как объяснить этим прекраснодушным людям, что они даже не представляют себе ужасов грядущей Гражданской с ее массовым террором, голодом и эпидемиями? Что благие порывы ведут к смерти миллионов людей, к разрухе и деградации всей жизни? Их же самих в этот кровавый конвейер и затянет, кого насмерть, кого выкинет пожеваным-поломаным. Горький тоже будет протестовать против ужасов гражданской, да все равно уедет, даже невзирая на давнюю дружбу с Лениным…
— Вы наверняка знаете, Алексей Максимович, что американцы прошли сквозь гражданскую войну всего пятьдесят лет тому назад. И потеряли они при этом полмиллиона человек из населения в тридцать миллионов. В масштабах России это два с половиной-три миллиона человек. Но эту цифру нужно увеличить вдвое или втрое, потому что сейчас война пойдет с пулеметами, бронепоездами, самолетами и удушливыми газами, которых не было у американцев.
Не знаю, проняло Горького или нет, но колючий взгляд смягчился — не исключено, что из-за того, что к нам присоединилась Мария Андреева, она встала за креслом писателя и положила ему руки на плечи. |