— Первое. Фабрика должна выпускать минимум — минимум! — две картины в месяц.

— Но…

— Никаких но! Отмените обеды, пока свет есть — все работают. Ушел свет — снимайте то, что можно в помещениях. В конце концов, снимайте паралельно, поставьте две, три камеры, постройте еще павильоны, снимайте на природе, где угодно! Но две фильмы чтоб были!

— У нас нет хороших сценариев…

— «Войну и Мир» снимайте!!! — рявкнул я. — В ста тридцати сериях! Полно повестей о подвигах русских солдат и офицеров! Шипку ту же снимите, штурм Плевны, взятие Варшавы, Ушаков, Суворов, Румянцев, Паскевич — полно тем! В конце концов, берите корреспонденции с фронта, рассказы — снимайте!

Я бросил бумаги и выдохнул.

— Летучки на фронт ездят?

— Да, четыре группы.

— Мало. Доведите до десяти. В дополнение к двум фильмам — еженедельный синема-журнал о боевых действиях, минут на 15–20.

— Но…

— Деньги будут. Александр Алексеевич, у нас страна воюет, если вы не заметили. И такое расслабленное отношение я терпеть не буду, тем более что вы бойцы, — я запнулся, пытаясь подобрать нужное слово, — пропагандистского фронта!

Фабрику покинул в раздрае, успев перед отъездом застроить режиссеров и прочий кинолюд. Не знаю, прониклись или нет, но я обещал изменить всю систему оплаты по принципу «кто не работает, тот не ест». В конце концов, питерские и московские художники и поэты сумели наладить оперативный выпуск плакатов, нечто вроде «Окон РОСТА», на фронт ушли десятки и сотни гексографов, печатают боевые листки, а эти… Может, на них климат так действует?

Заночевал я в «Ореанде», решив, что не стоит ехать в Севастополь в темноте, но так вышло, что застрял я в Ялте еще на день. Часов в девять утра ко мне явился офицер из военного присутствия и доложил, что детина, оказавшийся мещанином города Ярославля, вполне годен для призыва, у двух «художников» реально белые билеты, у третьего же сомнительный, но с ним будет разбираться суд. А шустро он все вызнал, молодец — я записал его фамилию и пригласил позавтракать, на что он с удовольствием согласился.

Сели прямо в гостиничном ресторане, заказав «завтрак на две персоны» и благосклонно глядя на мелькание официантов, шустро уставивших стол корзиночками и тарелочками с маслом, ветчиной, беконом, яйцами, кофейниками и чайниками. Я решил ограничится овсянкой, а мой визави — сосисками в остром томатном соусе.

При этом поручик Михульский косил взглядом на стойку со спиртным. И то, такую закуску грешно есть помимо водки.

— Что, Алексей Петрович, с утра выпил — весь день свободен? — не удержался я от подначки, чем еще больше засмущал офицера. — Думаю, по стопочке не повредит.

Официант немедля подал два запотевших лафитничка, мы чинно-благородно выпили и принялись за еду. Водка сняла напряжение и поручик все более живо отвечал на мои вопросы.

После успеха первоначальной мобилизации, когда в присутствия явилось приписного состава на шестую часть больше, началась рутина и связанные с ней проблемы. В первую очередь потому, что нормального учета военнообязанных в империи не существовало. И этим немедленно начали пользоваться всякие хитрованы.

— Белобилетники, Григорий Ефимович, с каждым днем все больше, — рассказывал Михульский, аппетитно уминая ветчину и закуски. — Такое впечатление, что половина империи больна! А поглядишь на них, вот вроде ваших, из «Ласточкиного гнезда» — здоровые бугаи, воду возить можно-с!

— Врачебные комиссии действуют?

— Действуют, но они загружены обычным призывом, да и полномочий проверять белобилетников у нас нет.