— Дядя Шип, — начал Крыл.

В его глазах застыли слезы. Да и весь его вид говорил о невероятных душевных мучениях, которые испытывал пацан. Наверное, убедить Крыла было труднее всего.

— Не сейчас, — покачала головой Алиса. — Не надо. Должно пройти время.

Она скорбно замолчала, но не стих Город. За моей спиной бушевали звуки боя. Разъяренный рев обращенных, которые пытались добраться до двух очень упертых людей.

Но Алиса не дала мне понять, в какую сторону склоняется исход битвы. Потому что и сама все понимала. Как и я. Двоим не выстоять против целой армии совершенных орудий убийств, которых создал Голос. Рано или поздно силы закончатся.

Поэтому мы побежали. Все трое. Так быстро, как только могли. Алиса по-прежнему крепко держала мое тело в узде, понимая, что стоит дать слабину, я развернусь. Бежал и Крыл, выскочивший из боевой трансформации и явно экономя силы.

Так было пока мы не добрались до конца крыши, где пацан подхватил нас двоих и с трудом перенес на соседний дом. И тогда план стал окончательно ясен. Гром-баба и Слепой отвлекают собой стаю как можно дольше, пока мы крышами уйдем к демонам. Так, чтобы запутать следы.

Казалось, Алиса управляла самыми важными мышцами и костями. Ноги бежали, руки двигались. Лицо было непроницаемым, как золотая маска фараона, но именно сейчас по нему текли слезы. Потому что это были мои слезы.

Интерлюдия

— Палыч, там в коридоре эта еще девица сидит, — сверкнул в дверях Сычев своей бандитской физиономией. Лицо у него действительно было опасное, хищное. А шрам на левой щеке от ножевого ранения лишь усиливал первое негативное впечатление.

Опер пользовался в отделе непререкаемым авторитетом. Оттого и мог позволить в некоторых ситуациях вести себя по-хамски. К примеру, запросто врываться в кабинет к следаку, который еще был и выше по званию.

— Виктор Семеныч, зайди на минутку.

Отношения между старшим следователем Бауманского РУВД г. Москвы Прокофьевым Евгением Павловичем и опытным оперуполномоченным Сычевым Виктором Семеновичем были странными.

Во-первых, в возрасте их разделял добрый десяток лет. Сычев через год готовился к заслуженному уходу на пенсию, Прокофьев полтора месяца назад отпраздновал юбилей — тридцать пять лет. Во-вторых, уж слишком они разные были. Опер — стреляный воробей, который на улицах Москвы чувствовал себя, как рыба в в воде, следак — заваленный бумагами чистоплюй, который и жизни не видел за пределами кабинета. В-третьих, их разделяли и звания. Прокофьев получил майора и явно целился через пару лет отличной службы в подполковники и переводе в прокурорские. Сычев из-за пары стычек с начальством прочно обосновался в капитанах без малейшего шанса на карьерный рост. На том и смирился.

Но между тем Сычев, который за словом в карман не лез, все-таки проникся симпатией к белоручке-следаку. Скорее всего за незаурядные умственные способности последнего. А Прокофьев относился к опытному милиционеру с должным уважением, считая, что тот делает очень нужную и полезную работу. И называл его, между прочим, не Сыч, как остальные, а Виктор Семенович. Чем тоже подкупил опера.

— Виктор Семенович, слышали, что под Уфой случилось?

— Слышал, — помрачнел Сыч. — Шестьсот человек погибло. Из них почти двести детей. Один поезд с юга ехал, другой на юг.

— Как такое возможно? — белыми губами прошептал Прокофьев.

Был он человек весьма впечатлительный и можно даже сказать, что хороший. Опер поначалу думал, что не задержится у них следак.