Конечно, Прокофьев блефовал. Сто второй там и не пахло. Любой суд бы это дело завернул. А после и начальство ему по шапке дало. Но расчет оказался верным.

Девушка сначала вскрикнула, всплеснув своими пухлыми ручками, а потом повалилась на колени. Прокофьев брезгливо поморщился, представив, что будет, если сейчас ненароком кто заглянет в кабинет. Еще подумают чего-нибудь.

— Сядьте обратно, сядьте же! — нахмурился он. А сам потянулся к наполовину залитому графину и граненому стакану. — Вот, возьмите, попейте. Понимаете, я сам хочу вам помочь. Думаете, я сплю и вижу, чтобы посадить очередного работягу на пару десятков лет?

Прокофьев излучал саму доброжелательность. Он вообще имел довольно располагающую внешность. Друзья шутили, что если бы тот не пошел в следствие, то ему стоило попробовать себя в кино. Сыч был более категоричен. Опер сразу заявил, что из Палыча получился бы первостатейный кидала или наперсточник. Уж очень люди ему верили.

— Расскажите мне все, как было, — положил руку на плечо девушки Прокофьев, но понял, что начинает думать на какие-то отстраненные темы, потому одернул. — Я же распишу все так, что получит Голунцов по минимуму. Ну так что, Люда, поможете?

— Из-за меня это все, из-за меня, — стала размазывать девушка слезы по щекам, растирая красные глаза. — Жениться должны были в сентябре. Наспех все, как вам сказать…

— Из-за особых обстоятельств, — догадался Прокофьев.

Ничего удивительного. Полстраны по залету женится. Эка невидаль.

— А тетя Маша, она мне вместо матери, Костю не любила. Старый он, говорит. Костя на восемь лет меня старше. И это… Перспектив никаких, говорит. Так и будет до смерти баранку крутить. А тут, получилось так, ну, вы понимаете. Она и стала мне говорить, поди, вытрави. Куда тебе дитя, сама еще ребенок. Ходила, говорила, говорила, а я и послушала.

Свидетельница залилась слезами. Теперь Прокофьев не утешал ее и не вмешивался. Понимал, что она раскололась. Если не мешать, сама все расскажет.

— Костя когда узнал, сказал, что это мой грех. Мне его и нести. Еще сказал: «Смерть за смерть». Или вроде того. А потом… Ну вы понимаете.

Она говорила еще что-то, но уже маловразумительное, словно впала в транс. Но Прокофьеву и так было все понятно. Теперь хотя бы складывалась вся картинка. Он достал чистый листок и сказал свидетельнице записать все, как было.

А сам курил «Родопи», задумчиво глядя в потолок и под скрип шариковой ручки с ужасом представлял два раскуроченных поезда под Уфой. Как человек добрый, Прокофьев искренне сочувствовал родным тех, кто погиб в катастрофе. Шестьсот смертей, подумать только…

Глава 20

От бессилия я ударил кулаком по кирпичному парапету крыши. Руку окатила волна жгучей боли. Но именно сейчас это мне понравилось. Потому что я должен был страдать. Должен был ответить за то, что произошло. Ведь только я и никто иной не увидел, что именно творится у меня под носом. Не пресек эту глупую чушь про самопожертвование во имя высшей цели.

Я не знал, что именно сделали Гром-баба со Слепым, отчего не особо желали попасть на тот свет. Но мне очень хотелось думать, что наш танк немного демонизировал свои деяния. Критичность к себе явление редкое, однако иногда оно встречается.

В руках будто по мановению волшебной палочки появилась бутылка водки. Казалось, только я подумал, что хорошо бы выпить, как вот она.