А ночью мне приснился сон. Вернее, сперва я спал, а потом видение продолжалось в полусне, хотя я уже сознавал, что это все мне снится.

Я смотрел на землю. Она была прямо передо мной — не слишком большая, так что я мог охватить ее взгля­дом, — и медленно, равномерно кружилась.

Она была не пестрая, подобно географической карте, а вся покрыта зеленым сверкающим мхом.

Нечто похожее мы видим, когда пролетаем в самолете над Шварцвальдом или Вогезами.

На этой приснившейся мне земле царила невероятно интенсивная жизнь. В гуще зеленого мха сновали, едва различимые, тысячи и тысячи существ. Подчиняясь не­умолимой судьбе, они перебирались с места на место, стремились к каким-то своим целям.

Их копошение напоминало суматоху в улье перед вы­летом роя. Существа метались из стороны в сторону в са­мых различных направлениях.

И я сказал вслух, глядя через лупу на этот зеленый дрожащий пласт жизни:

— Весь мир переплескивается...

Во сне эти слова содержали в себе точнейший смысл; ими все объяснялось. Сперва крошечные существа оста­вались на месте, не выходя за пределы очертаний, обоз­начавших, как видно, страны и континенты.

Потом по поверхности толчками прошла дрожь. Даль­нейшее напоминало морской прилив, и существа начали перемещаться, но не по доброй воле, а потому что надо было переплеснуть куда-то всех людей.

Я уверен, что сон привиделся мне потому, что вчера в хрустальной тишине городка мы видели на улицах сот­ни немецких солдат в серой форме.

Придут ли американцы в Европу? Вступит ли Амери­ка в войну? Это сейчас главный вопрос. Вчера англичане были в Греции, а сегодня их оттуда выгнали немцы. Японцы уже в Китае, австралийцы в Египте.

Целые народности: богачи и бедняки, мэры и поле­вые сторожа, старики, беременные женщины и грудные младенцы вместе с кошками, собаками и ручными ка­нарейками — были переселены с места на место, из Польши в Румынию, из Греции в Турцию. Процесс идет все быстрее, и скоро это неостановимое движение при­ведет к тому, что на земле не останется неперемещенных людей.

По-видимому, все это началось войной 1914 года. Во всяком случае, именно тогда пустились в путь целые тол­пы, но еще гораздо раньше мы были свидетелями отъез­дов и приездов, предвещавших дальнейшее. Так отдель­ные пчелы вылетают из ульев на разведку новых земель, прежде чем вылетит весь рой.

Вот так году в 1907-м, таким же прозрачным, безмя­тежным днем, какой был вчера, перед нашим домом на улице Закона остановилась женщина.

В нашем квартале она казалась столь же чужой, как одетые в форму немцы вчера у нас в парке. Она была совсем одна. Она была первая. Она опере­дила на несколько лет все дальнейшие переселения и бегство людских толп. Поэтому на ней, двадцатидвух­летней девушке, лежала печать значительности.

Только за два дня до того Анриетта с помощью об­латки   приклеила   в   окне   первого   этажа   объявление,

купленное в писчебумажном магазине: «Сдаются мебли­рованные комнаты».

И вот зазвенел звонок. Но Анриетта знала: это не простой звонок. Взглянув из-за шторы, она обнаружила перед дверью хрупкую особу в черном, явно не из нашего квартала, и не из нашего города, и вообще будто с дру­гой планеты.

— Господи! Ну и уродина!

Нет, Фрида Ставицкая не была уродиной. Она была сама собой — до крайности, до дикости, до цинизма. Мама открыла не сразу, и она принялась звонить снова, да так, что чуть не оборвала звонок, «как дикарка, как будто ее никто никогда не воспитывал».

Когда дверь наконец отворилась, она не подумала поздороваться, улыбнуться, извиниться; она вошла слов­но к себе домой, оглядела желтые стены с таким видом, будто составляла опись, а потом спросила с ужасным акцентом:

— Где комната?

Вот так все  и  началось — для  меня', для   всех  нас.