—   Сколько?

—   Большая   комната — тридцать  франков  в  месяц, включая освещение. А эта двадцать пять франков...

—   Слишком дорого.

Все. Она собралась уходить. Лицо непроницаемо. У нее прелестные глаза, черные и блестящие, как спинка у жука, но взгляд их ни на чем не задерживается, они живут сами по себе, своей внутренней жизнью, и ничего не говорят этой женщине, которая улыбается, чтобы сдать свои комнаты.

—      Послушайте, мадемуазель. У меня есть еще   одна комната на антресолях.

Она спешит: нельзя отпускать посетительницу ни с чем.

—      Эта  будет  поменьше  и   не  такая   веселая.   Окно только одно, выходит на двор, так что темновато.

К тому же крашенные масляной краской стены — грязно-зеленого бутылочного цвета.

—   Сколько?

—   Двадцать франков.

Тут на лице Фриды Ставицкой впервые появляется нечто, напоминающее нормальное человеческое выраже­ние. Сожаление? Пожалуй, нет — просто она останови­лась, молниеносно оглядела комнату и, быть может, по­чувствовала, что здесь ей было бы неплохо.

Но в тот же миг она поворачивается и начинает спу­скаться по лестнице.

—   Я могу платить только пятнадцать франков.

—   Знаете, мадемуазель, я могла бы сделать вам скид­ку. Вы первая, кто пришел по объявлению, и я...

Анриетте хотелось бы все ей рассказать — как долго она воевала с Дезире, в какие расходы пришлось ей вой­ти, какую бешеную энергию развить, а теперь все уже го­тово, объявление висит целых два дня...

—   Мы   могли    бы   договориться    на    восемнадцати франках.

—   Я могу платить только пятнадцать франков.

—   Ладно, согласна.

Фрида смотрит на нее и как будто не догадывается о драматизме положения.

—   Когда вам угодно въехать?

—   Сегодня.

—   Мне еще нужно кое о чем вас предупредить. Не будьте на меня в обиде, это вопрос деликатный. У меня дети, сестры...

Покраснев, Анриетта договаривает:

—  У меня не допускаются посещения.

Фрида и бровью не ведет, но в глазах у нее вопрос.

—     Я хочу сказать, вы не должны приглашать в гости неизвестно кого... Понимаете? Крайне нежелательно, что­ бы у вас бывали мужчины, это не принято и...

Анриетте, наверно, начинает казаться, что она объ­ясняется с существом, прибывшим с другой планеты. Фрида не возмущается. В уголках ее тонких губ разве что промелькнуло презрение.

—  Ладно! Я плачу.

Она извлекает из потертой сумочки пятнадцать фран­ков.

—   Зайдите  же на  минутку.  Выпьем  чашечку  кофе?

—   Нет.

—   Кофе уже на огне. Я быстро.

—   Я же сказала, нет. Вы мне дадите ключ?
Ушла. Вернулся Дезире.

—   Сдала!

О цене Анриетта умалчивает.

—   Кому?

—   Девушке. Она из России. Скоро придет.

Когда все сидели за столом на кухне с застекленной дверью, в замке повернулся ключ. Анриетта бросилась зажигать газ в фонаре с цветными стеклами.

—   Дайте ваш чемодан, мадемуазель Фрида.

—   Благодарю, я сама.

Она отнесла чемодан к себе в комнату, и моя мама не посмела пойти за ней.

Зайдя в комнату, Фрида тут же закрылась на за­движку.