Вот уж верное слово – пропадает. Действительно. И жаль до слез, и совсем непонятно, можно ли чем-то помочь? И нужно ли?

Последний вопрос алатырница отсеяла сразу. Нельзя хотя бы не попытаться, нельзя бросить хорошего человека в беде, ясно же, что один он не справится.

А вот со всеми остальными было сложнее. И боязно, и совестно навязываться, да и чем помочь – неясно. И совета спросить негде. С дедом бы поговорить! Вот уж кто мог дельный совет дать и понял бы как никто другой, – что внучку свою, что воеводу. Сесть с ним у самовара, поговорить не спеша… Он вообще очень умный, и рассудительный, и людей хорошо знает, и жизнь. Или с бабушкой, в ней житейской мудрости еще побольше будет.

Но до родных далеко, а здесь была только Степанида. Алёна не настолько ей доверяла, чтобы делиться сокровенными тайнами. И в чуткости ее очень сомневалась: Стеша резкая, непримиримая, она, кажется, вообще на сочувствие не способна. Коли княгиню без оговорок полагала виноватой в том, что муж с девками блудливыми путается, то и здесь виноват будет сам воевода.

А даже если и так, и если действительно сам он виноват и проблема в нем, что ж теперь, позволить человеку пропадать?

Можно бы было найти письмовную шкатулку, наверняка у Степаниды что-то такое есть, и отписать деду. Но, подумав, Алёна все-таки оставила это на крайний случай. В письме всего не скажешь, да и объяснять придется, как она вообще умудрилась встретиться с Янтарноглазым, как во дворце оказалась, а такого Вьюжин всяко не одобрит.

Некоторое время алатырница и ее соседка помолчали, занятые своими делами. Ульяна вышивала бесконечно сложный красно-золотой узор по белому гладкому полотну, Алёна безуспешно пыталась увлечь себя книгой. Вскоре она обратила внимание, что собственно рукоделием занималась одна только боярышня Вяткина, остальные девушки даже не открывали корзинки. Оживленно болтали двумя группками, то и дело слышались незнакомые имена и смешки, и собрались девицы на эти посиделки, похоже, только чтобы посплетничать.

Пару раз Алёну попытались втянуть в разговор вроде того, который был за ужином, но она лишь невнятно отмахивалась, не прислушиваясь, и вскоре девицы потеряли интерес.

– Зря ты все-таки так с ними, житья не дадут, – вдевая новую нитку, заговорила Ульяна.

– Захотят – и без этого не дадут. Тебе же вот не дают. Отчего ты у них на побегушках? Твой отец высокий чин имеет, при князе, и братья старшие есть, не бедная сиротка…

– Матушку расстраивать не хочу, – вздохнула Ульяна. – Она болеет сильно. Я вот для нее шью платок, красиво?

– Очень, – искренне похвалила алатырница. – А что с ней?

– Хворь у нее незаразная, – поспешила заверить девушка. – Но чахнет на глазах. Лекари руками разводят, уж кого только отец ни звал! К Озерице самой на поклон ходил – не помогла. Сам не свой потом седмицу целую был, мрачнее тучи. Нам не сказал, но, думаю, дева озерная велела с нею проститься, – вздохнула Ульяна.

– Сочувствую, – пробормотала Алёна, уже жалея, что затеяла этот разговор.

– Матушка очень переживает, что у меня подруг своего круга нет, да и замужней меня хочет увидеть, счастливой. Вот я и пытаюсь. Подружиться не вышло, но хоть для отца видимость. Это нетрудно, им главное не перечить, тогда злословить быстро надоедает. Не хочется матушку обманывать, но правда ее слишком расстроит, пусть так. Ты не думай, они не такие уж плохие. Пока Людмила не появилась, тут спокойно было: мы хоть и не подружились, но и не ссорились. Яна очень из-за веснушек своих переживает, а отец сводить не велит – он из Соленого уезда сам и очень сердится, что здесь люди не понимают красоты солнечных поцелуев.