Ладонь колдуна легла поверх ее руки и легонько сжала. Точно он просил прощения за то, чего не мог изменить.

– Гвин…

Под их общим прикосновением часть узора поддалась, мягко вдавливаясь в литую поверхность.

Где-то внутри двери щелкнула пружина. Заскрежетали друг о друга шестеренки. Металл зазвенел о металл. И большая дверь с тихим скрипом отползла в сторону.

Светлячок, будто обрадовавшись тому, что впереди объявилось неизведанное пространство, вплыл внутрь. Его слабый свет озарил помещение.

– Так я и думала, – радостно сообщила Ивросу адептка, затаскивая его внутрь. – Это королевская сокровищница.

Небольшой зал неправильной формы встретил колдуна и его возлюбленную таинственной тишиной. А еще сухостью и теплом, разительно отличающимися от той хладной сырости, что царила в подвальных коридорах. Ноздри тотчас заполнил запах железа и слежавшейся ткани.

Адептка подняла указательный палец, приказывая светлячку. Тот лениво взмыл выше. Завис под самым потолком и засиял ярче, отбрасывая веселые блики на грани окружающих предметов.

В центре комнаты, как и положено в любой благопристойной сокровищнице, высилась гора золота. Кто-то ссыпал потемневшие монеты в большую нестройную кучу вперемешку с нитями жемчуга и необработанными драгоценными камнями. Монет оказалось столько, что хватило бы на целый обоз и еще небольшую тележку сверху. Но грудой старинного золота дело не ограничилось.

Вдоль стен в избытке стояли запертые сундуки уже более современного вида. Меж ними немыми стражницами высились золотые статуи в человеческий рост: прекрасные и печальные девы в нескромных туниках замерли в разных позах, точно танцовщицы в летнюю ночь.

Тут и там стояли высокие резные амфоры с узкими горлышками. Но не масла или вина были внутри, а самоцветы вместе с такими же старинными монетами.

Кованые жаровни ютились по периметру зала среди золота и блеска, ощетинившись закопченными зубцами. В них еще оставался уголь, но его почти не было видно за обрывками паутины. Она свисала повсюду рваными белыми лоскутами. Эти лоскуты колыхались в воздухе подобно саванам невесомых призраков. Они могли бы показаться зловещими, если бы не золотая взвесь, которая висела в воздухе.

Пыль, скопившаяся в сокровищнице Высокого Очага, не выглядела обыкновенной серой пылью. Она сплошь состояла из частиц золота и приветливо играла на свету от волшебного огонька.

Такая же золотистая пыль покрывала бархатные драпировки на стенах. Обветшавшие алые полотнища чередовались с черными; на всех красовались сложные узорные вышивки – тоже золотые. Меж ними в глубоких нишах стояли ларцы и сундучки. Некоторые были распахнуты, у иных же крышки не закрывались из-за того, сколь избыточно много дорогих украшений в них запрятали.

У дальней стены покоилась громадная люстра из чистого золота и хрусталя с рожками на двенадцать свечей. Витиеватая старушка накренилась набок, утопая в монетах. С ее вензелей свисали нити паутины. Там же громоздились оружейные стойки, на которых тускло поблескивали мечи с изысканными эфесами в парадных ножнах, украшенные каменьями топоры и кинжалы, а еще – распрямившийся лук с истлевшей от времени тетивой.

На стене над ними подобно варварскому знамени красовалась огромная белоснежная шкура полярного медведя. Она сохранилась так хорошо, будто ее повесили только вчера. Лишь отблеск золотой пыли на ней подсказывал, что это не так.

А подле входа в сокровищницу, прямо на полу, покоился перевернутый щит. Внутри него лежала целая гора крупного жемчуга.

Рисунок каменных плит пола под ногами изображал морские волны, пространство меж которыми заполняла потертая позолота. А вот сводчатый потолок, напротив, был гладок, сер и чист. Ни единой фрески или узора, точно его покрыли свежей штукатуркой не больше сотни лет назад.