Он помнил, как дядя привез его в больницу повидаться с мамой: был холодный зимний вечер, дядя поднял его к окну – слава Богу, палата мамы была на нижнем этаже, – и маленький Алан, смахнув со стекла иней шерстяной рукавичкой, увидел ее, опухшую, отечную, и помахал ей рукой. Ему стало страшно. Должно быть, это ужасное место, думал он, раз оттуда маму не отпускают к сыну и заставляют спать в комнате с какими‑то странными людьми, а ведь она так плохо себя чувствует.

Тонзилэктомия, удаление миндалин, только утвердила его в нелюбви ко всему больничному, и даже теперь, когда он был уже взрослым человеком, больницы все еще внушали ему сильный страх. Он воспринимал их как последнее местопребывание человека, в котором кто‑то держится молодцом,  а кого‑то отправляют туда умирать и где усилия, предпринятые из лучших побуждений с целью оказания помощи ближнему при помощи зондирования, прокалывания и разного рода эктомий,  придуманных медицинской наукой, только откладывают на время неизбежное, наполняя последние дни земной жизни человека пытками, болью и страхом. Приходя в больницу, Бэнкс чувствовал себя Филипом Ларкином и вслед за ним бормотал: «Восстал ли, взвыл ты – смерти наплевать…»

Люси Пэйн находилась под охраной в Центральной больнице Лидса, расположенной недалеко от отделения реанимации, где лежал ее супруг после извлечения из мозга осколков черепных костей. Сидящий возле двери в ее палату констебль – на стуле рядом с ним лежала затрепанная книга Тома Клэнси в бумажной обложке – доложил, что в палате никто, кроме больничных сотрудников, не находился и никто туда не входил. Ночь прошла спокойно, добавил он. Везет же некоторым, подумал Бэнкс, входя в отдельную палату.

Врач, ожидавшая его в палате, представилась, как доктор Ландсберг. Своего имени она не назвала. Ее присутствие было Бэнксу нежелательно, но с этим он ничего поделать не мог. Люси Пэйн не была под арестом, зато она была  под наблюдением врачей.

– Боюсь, что беседа не будет долгой, – предупредила врач. – У нее серьезная травма, и сейчас ей больше всего необходим покой.

Бэнкс посмотрел на женщину в кровати. Пол‑лица скрывала повязка. Ярко‑черный глаз – того же цвета, как чернила, которыми он любил заправлять свою перьевую ручку, – уставился в лицо Бэнксу. Бледная и гладкая кожа, волосы цвета воронова крыла рассыпаны по подушке. Ему вспомнилось тело Кимберли Майерс, распластанное на матраце. И это случилось в доме Люси Пэйн, напомнил он себе.

Бэнкс сел на стул возле кровати Люси, а доктор Ландсберг с решительным видом села чуть поодаль, словно адвокат, готовый прервать допрос при первом же нарушении Бэнксом правил, предоставленных ему ПАСЕ.

– Люси, – начал он, – меня зовут Бэнкс, исполняющий обязанности старшего инспектора Бэнкс. Я руковожу расследованием дела о пяти пропавших девушках. Как вы себя чувствуете?

– Неплохо, – ответила Люси. – Могло быть гораздо хуже.

– У вас сильные боли?

– Да. Голова болит. Как Терри? Что с ним? Мне так ничего и не сказали.

Голос звучал глухо, словно язык распух и мешал четко выговаривать слова. Следствие действия лекарств.

– Люси, вы можете рассказать, что произошло прошлой ночью? Вы помните?

– Терри жив? Мне сказали, что он ранен.

Жена, жизнь которой муж превратил в ад, волнуется по поводу здоровья своего мучителя – это не очень удивило Бэнкса: старая печальная мелодия, которую он и прежде много раз слушал в различных вариациях.

– Ваш супруг, Люси, серьезно ранен, – неожиданно решила ответить на вопрос доктор Ландсберг. – Мы делаем все, чтобы ему помочь.

Бэнкс выругался сквозь стиснутые зубы. Он не хотел, чтобы Люси Пэйн знала, в каком состоянии находится ее муж; если она решит, что ему не выжить, она будет выворачиваться и лгать что угодно, уверенная, что проверить правдивость ее слов он не сможет.