– Разве вы не знали? Вы же говорили мне, что он бил вас, унижал, и наедине, и прилюдно. Уж не пытаетесь ли вы убедить меня, что считали такие отношения нормальными? Неужто вы думали, что так живут все люди?

– Нет, конечно. Но он страшный человек. Я была запугана. Поговорите с Мэгги. Она понимает.

– Мэгги Форрест? – переспросил Бэнкс. – Ваша соседка?

– Да. – Люси взглянула на него. – Это она прислала мне цветы. Мы говорили с ней об этом… о мужчинах, которые мучают своих жен, и она пыталась убедить меня уйти от Терри, только я не смогла. Когда‑нибудь я, может быть, и набралась бы смелости. Не знаю. Но сейчас уже поздно говорить об этом, верно? Извините, я устала. Не могу больше говорить, хочу пойти домой и просто жить.

Бэнкс задумался, стоит ли сообщать Люси, что она еще долго не сможет попасть домой, потому что ее дом сейчас больше походит на археологические раскопки, полиция будет там работать еще несколько недель, а может, и месяцев. Решил, что не стоит ее пока волновать: в свое время она все узнает.

– Ну что ж, мы пойдем, – объявила Дженни, вставая. – Берегите себя, Люси.

– Я хочу попросить вас об одной услуге, – обратилась к ним Люси, когда Дженни и Бэнкс уже стояли на пороге.

– В чем дело? – поинтересовался Бэнкс.

– В доме, на туалетном столике в спальне, осталась маленькая коробочка с ювелирными украшениями. Это лакированная японская шкатулка, черная, разрисованная вручную разными красивыми цветами. В ней лежат все мои самые любимые украшения: сережки, которые я привезла с Крита, где мы проводили медовый месяц; золотая цепочка с сердечком, которую Терри подарил мне при помолвке. Это мои вещи. Будьте добры, принесите мне, пожалуйста, шкатулку.

Бэнкс окаменел, боясь, что вот‑вот сорвется.

– Люси, – произнес он внешне совершенно спокойно. – Несколько молодых девушек, истерзанных и убитых, закопаны в подвале вашего дома, а вы можете думать только об украшениях?

– Это неправда! – с раздражением в голосе выкрикнула Люси. – Я очень сожалею о том, что произошло с этими девушками, поверьте, но это не моя вина. И я не понимаю, почему из‑за этого мне нельзя получить свою шкатулку. Кроме сумочки и кошелька, мне ничего не позволили взять из дома, а перед этим их еще тщательно осмотрели.

Бэнкс следом за Дженни вышел в коридор, и они направились к лифту.

– Успокойся, Алан, – сказала Дженни. – У Люси что‑то похожее на раздвоение личности, и она старается отстраниться от случившегося, не осознавая эмоциональной тяжести трагедии.

– Да, – задумчиво произнес Бэнкс, глядя на стенные часы. – Ты меня утешила… Мне надо идти на вскрытие очередного трупа, но я, черт возьми, приложу максимум усилий, чтобы не забыть, что Люси Пэйн не виновата ни в одной из этих смертей и что она старается отстраниться от всего, что произошло. Спасибо тебе.

Дженни накрыла его руку ладонью:

– Я понимаю, как ты расстроен, Алан, но ты не должен давить на нее. Да из этого ничего и не получится. Потерпи.

Подошел лифт, и они вошли в кабину.

– Пытаться разговаривать с такой женщиной, все равно что носить воду в решете, – со вздохом сказал Бэнкс.

– Она весьма странная, это верно.

– Это твое профессиональное мнение?

– Дай мне обдумать нашу беседу, – с улыбкой ответила Дженни. – Поговорим позднее, после того как я побеседую с ее сослуживицей и родителями. Ну пока.

Двери кабины раскрылись на первом этаже, и она быстро зашагала к парковке. Бэнкс глубоко вздохнул и нажал кнопку «вниз».