Усатый помолчал какое‑то время, а потом сказать старику, что в другой раз такое ему не сойдет с рук. Потом развернулся и, громко сетуя на то, что англичан притесняют в своей собственной стране, пошел прочь. Через минуту толпа рассеялась, словно все очнулись ото сна. Мы с тадеско остались одни. Он смотрел на меня остекленевшими глазами.

– Я благодарю вас, – сказал он тихо. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, но я видел, что он весь дрожит и едва сдерживает слезы. – Вы дать мою жизнь. – Его безделушки рассыпались под ногами и были похожи на детские игрушки, опрокинутые сильным порывом ветра.

Я покачал головой, выражая несогласие с его словами и чувствами, кипевшими у меня в груди.

– Они бы тебя не убили. Так, попугали бы немного.

Он покачал головой:

– Нет, вы дать мою жизнь.

Со спокойным достоинством он нагнулся, чтобы собрать свой товар. Мне стало очень грустно, и я положил несколько серебряных монет на его лоток – не знаю, сколько шиллингов или фунтов, – и хотел пойти к лавке модистки за Мириам, но, обернувшись, увидел, что она стоит позади меня.

По ее лицу было трудно сказать, напугана она сценой насилия, свидетельницей которой оказалась, или восхищена моим поведением в этой ситуации, или же чувствует облегчение, оттого что никому не причинено вреда.

– Почему вы не в лавке? – резко спросил я. Возможно, слишком резко, но чувство реальности покинуло меня.

Она засмеялась, пытаясь скрыть за смехом свою растерянность.

– Я подумала, что, наверное, это моя единственная возможность увидеть Льва Иудеи в бою.

Мое сердце все еще билось учащенно, и я должен был контролировать свои эмоции, чтобы не взорваться.

– Мириам, я не смогу пойти с вами ни в театр, ни еще куда‑нибудь, если не буду уверен, что вы послушаетесь меня в случае опасности,

– Извините, Бенджамин. – Она кивнула, возможно впервые подумав об угрозе серьезно. – Вы правы. В следующий раз я вас послушаюсь. Обещаю.

– Надеюсь, следующего раза не будет.

Когда я обернулся посмотреть на старика, тот уже подобрал все рассыпанное и собрался отправиться в свою жалкую лачугу, которую называл домом, чтобы поскорее забыть о случившемся.

– Они привыкли к худшему, – сказала Мириам. – А не к тому, чтобы их вытаскивали из костра. Ваш друг запомнит этот день как самый светлый в своей жизни.

Не зная, что ей ответить, я сказал, что оставаться здесь дольше опасно. Мы поспешили подальше от толпы, и я проводил ее до дому без приключений.

Оставшись один, я вспомнил о ее конверте с возвращенными мне деньгами, которых она якобы не просила. Меня удивило, что конверт был легким. В нем явно не могло быть даже одной монеты из тех, что я посылал. Я вскрыл конверт и обнаружил в нем казначейский билет Банка Англии достоинством в двадцать пять фунтов.

Я сложил банкноту и поместил ее в кошелек, но меня мучили вопросы. Почему Мириам не вернула серебряные монеты, которые я ей дал? И если у нее действительно нет денег, откуда взялась эта банкнота?

Глава 20

Я был сильно взволнован случившимися со мной в этот день происшествиями и к тому же для дел был поздний час, поэтому вместо посещения «Компании южных морей» я решил прогуляться. Я шел без всякой цели, уклоняясь от попрошаек на Лондон‑Уолл и у больницы Бедлам, где томились в неволе потерявшие разум и куда, как я опасался, мог попасть и я сам, если в ближайшее время мне не удастся пролить свет на все эти странные события.