– Мириам, – сказал я, взвесив положение, – вы должны остаться в безопасном месте. – Неподалеку, в какой‑то сотне футов, на Хай‑стрит была лавка модистки. – Идите в эту лавку и оставайтесь там. Если там есть мужчина, пошлите его за констеблем.

Она сделала недовольное лицо:

– Надеюсь, вы не думаете, что я неспособна…

– Полно! – скомандовал я сквозь сжатые зубы. – Ступайте в эту лавку. Я приду за вами.

Я смотрел ей вслед, когда она повернулась ко мне спиной и направилась в сторону Хай‑стрит.

Любому жителю Лондона известно, сколь опасной может быть толпа. Никто не знает, когда она соберется, по если вдруг собирается, подобно грозовой туче, то может взорваться шквалом страха и насилия, а может тихо взять и рассеяться. Бывало, бунты начинались из‑за сущего пустяка, например из‑за ареста мелкого воришки. Однажды я видел, как собралась толпа, чтобы не отдавать парня, которого схватили за кражу часов. Не могу сказать, как и почему это началось, но в ожидании констебля толпа начала терзать этого беднягу. Его кидали туда‑сюда, словно дохлого пса на параде в день вступления лорд‑мэра в должность. Со зла и отчаяния этот парень дал сдачи и мощным ударом в челюсть свалил с ног одного из своих мучителей. В ответ толпа набросилась па него, а кто‑то, под влиянием всеобщего возбуждения, схватил камень и швырнул в окно лавки стекольщика. Шум разбитого стекла был подобен спичке, брошенной в стог сена. Мужчины и женщины стали бить друг друга без разбора. Подожгли дом. Маленького мальчика чуть не растоптали насмерть. А через полчаса толпа исчезла, как стая саранчи, съев все без остатка. Даже карманник и тот исчез.

Не раз видев бунты в Лондоне, я знал, что приближаться к толпе следует с осторожностью, поскольку любой пустяк мог ее воспламенить. Подойдя ближе, я услышал аплодисменты и смех и увидел, что толпа окружила старого тадеско, который подарил мне песочные часы. Огромный мужчина с бритой головой и густыми, висячими ярко‑соломенными усами схватил старика за бороду. По виду он был чернорабочим, его одежда была из дешевой шерсти, оборванная и в пятнах. Сквозь прорехи виднелось грязное мускулистое тело. Я подошел ближе. Чернорабочий потянул за бороду сильнее, и тадеско зашатался, отрываемый от земли вцепившейся в него рукой.

– Прекратите! – закричал я, протискиваясь сквозь толпу.

Я чувствовал, что воздух пропитан ненавистью, насилием и яростью. Долгие годы тяжелого малооплачиваемого труда ожесточили этих людей, и теперь они были готовы выместить свою злобу на бедняке‑тадеско. До благородных джентльменов из клуба сэра Оуэна им было как до луны,но они слышали те же истории о том, будто евреи разорили страну, отняв богатства у англичан, и стремятся превратить протестантскую державу в иудейскую. Я слышал о подобных нападениях, но никогда их не видел. По крайней мере, таких, как это. Я знал, что этим людям придется не по душе мое вмешательство, и постарался не показывать своего страха.

– Отпусти его, – сказал я чернорабочему‑усачу. – Если он совершил преступление, пошлите за констеблем.

Усач выполнил первую часть моей команды. Злобно усмехнувшись, он разжал руку, и старик упал на землю. Я видел, что он в сознании и не сильно побит, но лежал неподвижно, словно мертвый. Может быть, он выучился этому в Польше, или в России, или в Германии, или в какой‑нибудь другой варварской стране, откуда он бежал в поисках убежища в Англию.

– Констебль ни к чему, – грубо сказал мне рабочий. – Мы сами разберемся с евреем‑вором.

– Что сделал этот человек? – потребовал я.

– Он распял нашего Христа! – воскликнул усач, обращаясь к толпе, которая наградила его приветственными возгласами и смехом.