– И что теперь? – спрашиваю я.

– Вытри ей промежность, – отвечает мне Хантер.

– Вытирай спереди назад, – это реплика Рании.

– Вытереть чем?!

– С помощью салфеток! – хихикает Хантер, показывая щипцами. – В сумке для подгузников, чувак. Белый пакет. На нём написано «Pampers».

Я держу Эмму за лодыжки, она дико дрыгает ногами; помимо этого сумка с подгузниками по другую сторону от меня, поэтому мне приходится тянуться всем телом, взять её и переместить поближе к себе. К этому времени Эмма уже очень сильно дёргается и извивается, вся её попа в какашках цвета хаки, и всё вокруг ими забрызгано.

У народа уже истерика.

– Не думаю, что справлюсь, – я стараюсь удержать извивающегося ребенка на месте, но это всё равно, что пытаться бороться одной рукой с аллигатором.

– Конечно, можешь, – Хантер подходит, встаёт рядом со мной. – Ты – взрослый мужик, Ди, а она – четырехмесячная девочка.

Наконец, я нахожу пакет салфеток, открываю его одной рукой и ухитряюсь подцепить салфетку. Но вместе с ней вытаскиваются ещё шесть штук. Я дергаю запястьем, и пакет с салфетками улетает прочь.

Рания так смеётся, что ей приходится опустить банку с пивом, а Рейган закрывает рот рукой, наблюдая за мной со смехом, искрящимся в её глазах:

– Милый, ты сможешь, – она говорит из под руки, явно сдерживая смех. – Отнесись к этому как к практическому занятию.

Хантер вскидывает голову.

– Подождите. Что значит «как к практическому занятию»?

Рания недоверчиво смотрит на мужа:

– А не ради ребёнка, который у них будет? – она указывает на Рейган, которая поворачивается боком и натягивает футболку на мягко округлившемся животе. – Ты мог этого не заметить?

Хантер вперивает в меня взгляд.

– Как ты мог не сказать мне этого, засранец?

Мейда, высокая темноволосая девочка с глазами Хантера и арабскими чертами лица Рании, дергает Хантера за рубашку:

– Папа. Папа.

– Что, хулигашка? – он смотрит на нее сверху вниз.

– Тебе нельзя говорить «засранец», так мама сказала. Помнишь? Теперь ты должен дать мне доллар, потому что иначе я скажу «засранец» в школе, и тогда у меня будут проблемы, и это будет твоя вина, что ты научил меня плохим словам. Как засранец.

Хантер смотрит на дочь, борясь между смехом и суровостью. Смех явно побеждает:

– Мейда. Ты только что произнесла слово «засранец» раза четыре.

– Три, папа. Это меньше, чем четыре.

– Всё правильно, детка. Хорошая работа.

– А теперь отдай мой доллар. И больше не говори «засранец».

– Мейда! Прекрати произносить это слово!

– Я и не произношу. Я говорю тебе не говорить этого.

– Но ты всё ещё произносишь…

– Хантер, – вмешивается Рания. – Перестань спорить со своей дочерью. Мейда,… – и тут Рания извергает энергичный поток арабских слов.

Мейда опускает голову.

– Да, мама. Прости, папочка.

Видимо, их дочь говорит на двух языках.

Я стёр большую часть какашек с Эммы во время этого обмена репликами, потратив на это добрую дюжину салфеток. Я осматриваю её ножки и приподнимаю ее попку с подушки, убедившись, что ничего не пропустил. Ой, у неё на спине большое пятно. Когда Эмма, наконец, становится чистой, я подсовываю под неё подгузник. Но теперь мне не понятно, как его закрепить. Есть образец, так что, может быть...

– Вверх ногами, Ди, – Хантер крутит пальцем. – Разверни его. Лента должна быть поперёк спины.

Я залепляю подгузник вокруг маленького извивающегося пукалки монстра, но Хантер опять издаёт недовольный звук:

– Не а.