|
Томми и Мейда – пятилетняя дочь Хантера и Рании – с дикими воплями носятся по двору, смеясь, гоняясь за старым синим петухом Хэнка – Бейкером, который каким то образом выбрался из загородки и вышел погулять. Я у гриля, переворачиваю хот доги и держу Эмму на бедре. Это кажется странным, но в хорошем смысле. Никогда не думал, что буду держать ребенка вот так, на бедре, как будто я делал это миллион раз. Она добралась до Кабби, который теперь всё время у меня в кармане, и Эмма грызёт его голову, смотрит на меня, голова качается на её шее. У Эммы есть бутылка молока, или, как они это называют, смесь, сделанная из воды и какого то порошка. И сейчас эта смесь у неё на подбородке, вместе со слюной.
– Ба ба ба ба. БА БА БА, – она бьёт меня игрушкой по груди. – Ба ба, да? – я бросаю не неё взгляд. – Ты так думаешь? – Ба ба ба. Ба, – и тут взгляд её становится пустым, рот раскрывается, и она хрюкает. Влажный, рвущий воздух звук наполняет пространство, вместе со зловонием хуже смерти. – О, – я чувствую, как мой желудок восстаёт. – О, боже. Срань господня, Эмма, – я бросаю щипцы на стол и подношу Эмму к Рании, которая едва сдерживает смех. – Нет. Я думаю, ты сам справишься, – она поднимает пиво. – Я занята. Видишь? Я поворачиваюсь к Хантеру, который тут же вскакивает со своего места на крыльце: – Хот доги горят. Лучше их перевернуть, – он хватает щипцы и начинает беспорядочно катать их туда сюда. – Давай сам, братишка. Последнее средство. – Рейган. Вот, детка, – говорю я, пытаясь передать ей Эмму. Она качает головой и встаёт. Я чувствую облегчение. Военная операция? Легко. Полные дерьма подгузники? Чёрт возьми, нет. Но вместо того, чтобы забрать у меня Эмму, она проходит мимо меня к машине Хантера и Рании, хватает какую то сумку с заднего сиденья, а потом протягивает её мне: – Вперёд, солдат. – Морпех, – автоматически поправляю я её. Сумка свисает с моей руки, и я пытаюсь удержать Эмму на бедре, вероятно, размазывая её какашки по себе. – И что мне теперь делать? Хантер задыхается от смеха: – Смени ей подгузник, приятель. Это не трудно. Отвратительно, но не трудно. – Боже мой, вы, мужики! – ощущение, что Рания испытывает отвращение. Её глубокий голос полон сарказма. – Это так ме е е ерзко, Рания. Меня сейчас стошнит, Рания. Сделай сама, а, Рания? Или нет, моё любимое: Как такой маленький ребёнок может столько навалить, Рания? – она смеётся. – Это всего лишь какашки. Если подумать и сравнить со всем, что вы, большие крутые мужики, сделали в своей жизни, то немножко какашек не должно вас беспокоить. Но вы ведёте себя так нелепо. Оскорбленный, я бросаю сумку на траву. Опускаюсь и кладу Эмму на спину перед собой. – Прекрасно. Иисус. Всё не может же быть так плохо, да, девочка? Эмма воркует и лепечет, сучит ножками. Я нахожу застежки её маленького боди и расстегиваю их. Скатывание одежды выпускает запах наружу. – Ты не можешь менять ей подгузник на траве! – возмущённо кричит мне Рания. – Там же полно насекомых! Воспользуйся пелёнкой. И я ищу пелёнку. Нахожу, подсовываю её под Эмму. Стараюсь дышать ртом, не носом. Отстёгиваю липкую ленту, удерживающую подгузник, и вытаскиваю его. – Боже. Меня сейчас стошнит, – я никогда в жизни не видел ничего подобного. Море коричневой жижи, щедро испещренное какими то крапинками. Какого чёрта? Как это вещество вообще выходит из человека? – Это нормально? Она, может, заболела или что то вроде того? Рания, Хантер и Рейган хохочут. А у меня в наличии открытый подгузник, испражнения, как из собственной задницы Сатаны, атакующий мои ноздри, и… я понятия не имею, что делать дальше. |
