Умом я понимаю, что она не представляет никакой угрозы, но моя реакция на людей рефлекторная, бессознательная. Я ничего не могу с собой поделать, независимо от того, насколько сильно я стараюсь.

Когда я съедаю всю эту гору еды, которую Рейган наготовила, она забирает у меня тарелку, сминает её и забрасывает далеко в кузов. Я держу вилку, трогая кончиками пальцев блестящие от жира зубчики. Опять повисает пауза, долгая, неловкая, хрупкая. Она поднимает одно бедро, показывает письмо. Я бросаю на неё взгляд, вижу на её загорелой шее цепочку с жетонами. Мой пристальный взгляд сосредотачивается на письме.

Она собирается задать мне вопрос.

– Он не читал письмо до тебя, и он… – Рейган прерывается, не произнося дальше ни слова.

– Попал в плен, – досказываю я за неё. – Да, он не читал письмо до плена.

Она не отвечает, но кажется обеспокоенной.

– И к тому времени, когда ты читал его ему, он уже… – другая пауза, где Рейган должна произнести слово, вытеснить паузу – «умирал».

Я могу только кивнуть. Думаю, я знаю, чего она добивается. И я точно знаю, что я совершенно не в состоянии справиться с этой беседой. Не сейчас. И, может быть, никогда. Есть такие факты, которые обладают слишком сильным воздействием, чтобы их открывать, они слишком разрушительны. Слишком перегружены виной, чтобы увидеть свет.

Я резко встаю, бросаю вилку в кузов.

– Я должен идти. – Хватаю свою рубашку. – Спасибо за завтрак.

– Ты… ты не должен уходить, Дерек. Мне жаль, что я стала спрашивать. Знаю, для тебя, должно быть, нелегко говорить… о том, что произошло. Я просто…

– У тебя есть вопросы. Гадство, что только я могу на них ответить. Я понимаю. Всё в порядке. Но некоторые вещи... есть некоторое дерьмо, о котором я просто ещё не могу говорить. – Я извиняюсь, – я качаю головой. – Я должен идти. Я не принадлежу этому месту. Это его мир.

Я совсем забыл про свои шрамы. Чувствую, как она смотрит на меня, на моё плечо, на два морщинистых скукоженных шрама. Врачи говорят, что я был безумно, невероятно удачлив, что пережил свои раны. В фильмах показывают, как будто настоящий герой, словив пулю плечом, продолжает действовать как ни в чём не бывало. На самом деле всё не так. Меня надо было срочно оперировать. Я мог потерять руку. Мог истечь кровью, если бы пуля попала в артерию. Могло случиться что угодно, но каким то чудом я выжил. Правда, рука до сих пор плохо слушается. Тебя подстрелили, ты ранен. Всё просто и понятно. Но, в целом, я в порядке. Я забываю про свои шрамы, особенно, когда один, а сейчас я был сосредоточен на дискомфорте от близкого присутствия Рейган. И теперь она их увидела. Её глаза движутся по ним, изучают. Находят шрамы, оставшиеся от Ирака, – на спине и ногах от осколочной гранаты. След на бицепсе, который оставила пуля, чиркнув по мне, от чего остался жив Хантер.

Граната, действительно, почти убила меня. Тогда мне тоже повезло. На мою удачу, поблизости оказался санитар, он оперативно помог мне и доставил в полевой госпиталь. Я потерял много крови и чтобы выздороветь, понадобилось время, но это был восстанавливаемый ущерб, позволивший в достаточно короткие сроки вернуться в строй.

Так было тогда, так есть и сейчас. Но теперь? Я не стану возвращаться. Я не могу. Нет. Я предпочёл бы, к чёрту, умереть, чем когда либо ещё поднять оружие. Когда либо ещё раз увидеть афганское лицо.

Я пожимаю плечами, скрывая шрамы под рубашкой.

Я не хочу покидать это место. Мне нравится здесь. Техас мирный, спокойный. Открытый. Я чувствую, что могу здесь дышать.

Но я должен выбираться отсюда: мощное присутствие Рейган напоминает мне о Томе, о письме.