– Я не буду больше задавать никаких вопросов. Обещаю.

Я чувствую, как дрожит моя левая рука. Сжимаю её, чтобы прекратить трясучку:

– Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить, Рейган.

Рейган

Он отказывается спать в мастерской. Не объясняет, почему, просто говорит, что чувствует себя более комфортно в стойле. У Хэнка была старая армейская походная раскладушка, убранная за ненадобностью, и я принесла её в амбар, вместе с подушкой и парой одеял, и ещё походным фонарём. Довольно странно: знать, когда я пытаюсь уснуть, что он там, в амбаре. Я чувствую себя виноватой, жалея, что не могу предложить ему жильё получше, чем место рядом с животными. Но я не могу. В доме есть всего три спальни: моя, комната Томми и третья. Эта третья… бывшая комната Тома, детская, с того времени, когда он был ещё ребёнком. Когда он ушёл в армию после старшей школы, его родители оставили в ней всё, как было, думаю, для того, чтобы по возвращении Том увидел бы в доме что то давно знакомое.

Мы с Томом поженились за месяц до того, как он должен был впервые отправиться к месту дислокации в Ирак. Он закончил свою пехотную подготовку в MOS и возвращался домой перед окончательной отправкой. Пока он был в Калифорнии, мы поддерживали связь с помощью писем и телефонных разговоров. Как только он получил свои отпускные документы – сразу прыгнул на первый поезд до моего родного города Талса и без предупреждения объявился у меня на пороге. Одетый в свою лучшую форму, он взял мою руку, опустился на одно колено и предложил мне кольцо из белого золота с фианитами стоимостью, наверное, долларов в сто. Мои родители в ярости стояли у меня за спиной. Я сказала «да», потянув его, чтобы он встал, и прыгнула ему в руки, обвив его талию ногами, и целовала всё его горячо любимое дерьмо, тут же, на глазах у родителей. Как только стало ясно, что в свадьбе они участвовать не собираются, Том стал ждать меня на тротуаре, пока я собирала два свои чемодана, а потом вызвал нам такси. Мы сели на автобус экспресс до Хьюстона и повенчались в здании суда. Мы провели три ночи в отеле в Хьюстоне, трахаясь, как американские зайцы. И, наконец, отправились на ферму семьи Тома, в крошечное местечко под названием Хемпстед. Его папа стоял на крыльце, ожидая нас: огромный мужчина в пыльных джинсах, в грязной белой футболке, и ботинках Caterpillar. Он был внушительный, толстый, с большим пивным животом и густой светлой бородой. Смотрел на нас тёмными глазами. Том потащил меня вверх по ступенькам крыльца и остановился перед отцом:

– Пап, – сказал он, – это моя жена Рейган.

Карл Барретт просто хмыкнул, кивнул мне и сказал:

– Добро пожаловать на ферму. Можете занять свободную спальню. Только не мешайте мне спать по ночам, – и он пошёл мимо нас к своему трактору, на ходу прихлёбывая из фляжки.

Он умер чуть больше, чем через два года после этого, а я провела эти два года, пока Том был в Ираке, знакомясь с Карлом, учась любить его, как одного из родителей. Он был груб и молчалив, но он всегда был добр ко мне. Я выросла на ранчо, с лошадьми, и ферма – не совсем моё место, но Карл ценил мою помощь. Когда он умер, обо всём договаривалась я. Том приезжал на похороны, и потом, между кампаниями, в течение нескольких месяцев. Однажды он вернулся почти на год, перед тем как его снова отправили в Ирак, и, честно скажу, это был лучший год в моей жизни. Фермерствовать с Томом вместе, ездить верхом на северное пастбище, заниматься любовью в высокой траве, пока наши стреноженные лошади паслись рядом. Когда он снова уехал, я, по большей части, научилась управлять фермой самостоятельно, ну, и с серьёзной помощью от Хэнка и его стаи внуков.

Все это время – в течение восьми лет брака с Томом и трех лет с момента его смерти, – спальня, где Том вырос, оставалась неизменной.