|
И так двигаюсь вдоль забора, заменяя сломанные штакетины новыми. Солнце поднимается высоко, разогревая меня, и, в конце концов, я сбрасываю рубашку. Это кропотливая работа, но она даёт мне возможность быть занятым. По пути к северной оконечности забора есть сгнивший столб, и, что очень вовремя, есть новенький столб и лопата в кузове грузовика. Я ворчу и чертыхаюсь, вытаскивая сгнивший столб, но мне это удаётся; я выкапываю лунку поглубже, устанавливаю новый столб и креплю к нему забор. Я уверенно пробираюсь вдоль линии забора, ограждающей Северное пастбище с востока; к счастью, забор здесь, в основном, целый. Я сильно вспотел, борясь с упрямой планкой и свёрнутой головкой шурупа. Я не слышу шагов Рейган, пока она не оказывается рядом.
– Дерек, что ты делаешь? – у неё в руках термос с кофе и гора из яичницы болтуньи, тостов и бекона на бумажной тарелке, обёрнутой полиэтиленом. Я отодвигаюсь от неё. Она слишком близко – и это заставляет меня нервничать. Она хорошо пахнет, слабым ароматом парфюма. Когда я, наконец, выдёргиваю старую штакетину, рискую взглянуть на Рейган. Волосы цвета солнечного мёда, распущенные и блестящие, волнами спадают ей на плечи. Глаза у неё светло голубые, всего на тон темнее неба над нами. Она одета в красную футболку с V образным вырезом, джинсовые шорты, а на ногах – высокие чёрные болотники, хорошо защищающие от грязи после вчерашнего дождя. Я демонстрирую шуруповёрт: – Укрепляю забор. – Почему? Я пожимаю плечами: – Это необходимо было сделать. Я уже проснулся. – Ты хорошо спал? – она переступает с ноги на ногу, нервно моргая. – Я обещала принести тебе подушку… Прости, что не принесла. Просто… к тому времени, когда я уложила Томми… Это ложь. Я могу утверждать это, потому что она не смотрит на меня. Я напоминаю ей о Томе. Что она потеряла. Я здесь, а он нет, и ложь покрывает тот факт, что она не могла заставить себя прийти, чтобы увидеть меня снова. Я качаю головой: – Не беспокойся. Я спал в местах и похуже, нежели свежее сено, – конечный смысл этого заявления оказывается наполнен более глубоким смыслом, чем я хотел. Она принимает позу утки со склонённой головой, позволяя вязкой паузе повиснуть между нами. – Ты должен поесть, – наконец, произносит она, поднимая тарелку. Я забираю у неё тарелку, занимая место у нижнего порога задней двери грузовика. – Спасибо. Под обёрткой обнаруживается металлическая вилка. Я снимаю плёнку и закапываю её; заставляю себя есть медленно. Мои инстинкты до сих пор волчьи – я хочу всё съесть так быстро, как смогу, но не позволяю себе этого. Я должен сделать всё от меня зависящее, чтобы дистанцироваться от всего, что было со мной в плену. Возможно, я и ненавидел программу постепенной адаптации к жизни, которую военные врачи вынуждены были ко мне применять, но я признаю её необходимость. Я не в порядке. Мне не комфортно среди людей. У меня есть воспоминания. Я становлюсь жестоким, когда я раздражён, переношу приступы гнева, которые не имеют никакого смысла. Реагирую на мелочи. Как прозвучавшее только что указание. Если бы оно исходило не от… Я не должен позволять себе срывы. Мне надо научиться контролю. Я аккуратно откусываю небольшие куски еды, пережёвывая её медленно и тщательно. Держу вилку как цивилизованный человек: между указательным и средним пальцами и большим пальцем, а не в кулаке. Рейган садится на багажник рядом со мной, и моя грудь сжимается. Становится трудно дышать. Я перестаю есть, поворачиваюсь и смотрю на неё. Она находится на противоположной стороне задней двери, между нами добрый фут, но это всё ещё слишком близко. Когда люди располагаются ко мне слишком близко, я напрягаюсь, подсознательно ожидая насилия. Рейган откручивает крышку термоса, наливает в неё кофе и подаёт мне. |
