Изменить размер шрифта - +
 - Им очень страшно. Скоро все они умрут, а драться за свою жизнь не с кем. Врага нет. Они дерутся с мертвыми вещами и друг с другом, потому что больше драться не с кем.

    -  Это значит, что у них нет цели, - сказал Дюберри, поднимая голову и глядя лену в глаза. - Мы… я тоже убивал, - он поглядел на собственные руки, словно видел их впервые. - Да, мейрессар, я убивал. Но я знал, зачем я это делаю, и понимал, что иначе нельзя. И то… было трудно. Убивать - это, оказывается, плохо. И грязно. Но если знаешь, зачем - еще можно прорваться через грязь, терзаясь, мучаясь, казня себя, но хотя бы веря - что человек должен выйти из грязи, чего бы это ему не стоило. Но зачем прыгать в грязь и барахтаться там, если ты никуда не идешь? У них нет цели, мейрессар!

    -  У них никогда не было цели, малыш, - сказал Меррен и повернулся на звук. В дверь вежливо скреблись.

    Магистр прошел к двери и отворил ее. С ручки сорвался малютка-нетопырь, сделал круг по комнате и приземлился на плечо Меррена. Прижался крошечной мордочкой к мочке уха и возбужденно запищал.

    -  Я тебя тоже люблю, - сказал Меррен. - Ну тише, тише, уже скоро идем. Совсем скоро идем.

    -  Разве может жить человек без цели? - настойчиво переспросил Дюберри. - Разве хорошо ему, когда в жизни нет смысла?

    -  Может, Дюберри, может, - вздохнул Меррен. - Прекрасно он может жить и вовсе без смысла, и с маленьким скучным смыслом, и с великим смыслом, и с фальшивым смыслом… Плохо ему, страшно ему, но живет… Человек вообще на диво живучая тварь, наверное, потому, что его так легко убить. Его все время убивают - голод, болезни, пожары, наводнения, враги, звери, сама смерть, наконец… а он все цепляется за жизнь, цепляется… уже неплохо научился цепляться, надо признать, порой и не оторвешь. А цель - что цель… Цель - это здорово, мой Дюберри, когда есть из чего выбирать, и когда умеешь выбирать. У тех, что спалили монастырь Боргейз, тоже была цель - и что? Разве от этого стало меньше крови или больше счастья?

    -  Иногда мне кажется, что я понимаю, - сказал Дюберри. - Или почти понимаю. А потом вдруг начнешь говорить себе это вслух - и все. Ты заблудился среди слов, а смыслы куда-то ушли, и понимание теряется, теряется… Тогда мне тоже становится страшно, мейрессар. Я думаю, вот то, что сейчас происходит - это ведь губит весь наш мир? Все горит, всех убивают… скоро здесь будут только скелеты в закопченных руинах. Я думаю - Закат губит людей, или люди губят сами себя в преддверии Заката? Может быть, это хитрая ловушка богов - объявить о Закате, а люди друг друга сами перебьют? И никакого очищения мира не надо, никакого обновления - мы сами все сделаем. Ведь до храма должен дойти один? В живых должен остаться - один? И если в храме ничего не случится, то что тогда станет делать этот герой - один?!

    Меррен бережно обнял его за плечи.

    -  Я тоже этого боюсь, - почти что шепотом сказал он. - Теперь тебе должно стать легче, намного легче. Теперь мы будем бояться этого вдвоем, а вдвоем даже бояться не так страшно.

    Дюберри выпростался из объятий и снова заглянул магистру в глаза.

    -  Спасибо, мейрессар, - дрогнувшим голосом сказал он.

    -  Иди, малыш, - сказал Меррен. - Одевайся, собирай свое «ничего нет», а потом сходи во флигель и предупреди первую команду, чтобы предупредила остальные. Не торопись, но и не медли. Иди!

    Когда дверь за Дюберри закрылась, Меррен взял со стола свои кольчужные перчатки и внимательно посмотрел на дамирларское клеймо.

    -  Хотел бы я знать, откуда он их притащил, - сказал он вслух.

Быстрый переход