– Я бы так не сказал.

– Адамберг, у этого убийцы – скрытая страсть к разрушению. Армель не стремится ничего разрушать, ему не хватает воли даже создать что‑либо. Знаешь, на что он живет? Мастерит украшения и разносит их по магазинам. Других амбиций у него нет. Он часто переезжает с места на место и мало чем дорожит в этой жизни. Объясни мне, откуда у такого человека возьмется столько решимости и столько энергии, чтобы целыми часами резать на мелкие кусочки Плёгенера и Воделя?

– Тот, кто пришел ко мне, вовсе не был спокойным, миролюбивым парнем. Я видел твоего племянника с изнанки. Я видел злобное, взвинченное существо, зверя, который оскорблял меня, глумился надо мной, исходил ненавистью, который пришел для того, чтобы «изгадить мне жизнь». Это ведь Армель в то утро выходил из моего дома? Это его ты видел?

– Да, – обреченно ответил Вейренк.

Он даже не заметил, как Даница забрала грязные тарелки и принесла десерт.

– Струдель, – объявила она.

– Hvala, Даница. Ты должен смириться с этим, Вейренк. Под личиной твоего Армеля прячется Кромс.

– Или это мой Армель прячется под личиной Кромса.

– Что ты хочешь сказать?

– Что он играет роль.

– Секундочку, – сказал Адамберг и тронул Вейренка за руку, как бы прося дать ему слово. – Играет роль. А знаешь, это возможно.

– Объясни.

– Во‑первых, у него был слишком уж наглый тон – преувеличенно, неестественно наглый. Во‑вторых, футболка на нем была совсем новая. Ты когда‑нибудь видел, чтобы он одевался, как гот?

– Никогда. Он не придерживается какого‑то определенного стиля, носит что попало. И в итоге одет безвкусно, безлико и бездарно. Это, в общем, соответствует его представлению о самом себе.

– Как он реагировал, когда при нем упоминали об отце?

– В детстве сгорал со стыда, позже угрюмо опускал голову.

– Может, мы с тобой что‑то и накопаем. Что‑то более существенное, чем неизвестно откуда взявшийся носовой платок, или образ примерного мальчика, или новенькая футболка. Но сначала надо выяснить некоторые факты.

Вейренк с надеждой взглянул на комиссара. Даже в прежнее время, считая Адамберга своим обидчиком, он не мог не восхищаться этим человеком. И неожиданные идеи Адамберга всегда казались ему продуктивными, хотя в какие‑то моменты все думали, что комиссар бредит, хотя зачастую надо было пропустить через решето не одну кучу грязи, чтобы найти крупинку золота.

– Скажи, есть ли в семье твоей матери, среди твоих ближайших или далеких предков мужчина или женщина с фамилией, похожей на Паоле? Арнольд Паоле?

Вейренк ощутил разочарование. Первая куча грязи не дала золота.

– Па‑о‑ле, – по слогам повторил Адамберг. – Не исключено, что ее переделали на французский лад – Паоль, Поль или, скажем, Паолюс. Может, есть хоть родственник, у которого имя и фамилия начинаются с нужных букв – А и П?

– Паоле? Это такая фамилия?

– Да, сербская фамилия. Но ее основательно подправили. Как, например, фамилию Плогойовиц, которая теперь известна сразу в нескольких вариантах: Плогерштайн, Плёгенер, Плог, Плогодреску. А Плогофф тут ни при чем, это название городка в Бретани.

– Ты уже упоминал про этого Плогойовица.

– Здесь эту фамилию нельзя произносить так громко, – сказал Адамберг и на всякий случай огляделся.

– Почему?

– Я же тебе говорил. Петер Плогойовиц – величайший из вампиров. И он живет здесь.

Адамберг сообщил это с такой непосредственностью, словно давно уже разделял суеверия кисиловцев.