Уборщица положила рядом с роженницей скромный букетик, покивала сухой головой, что то невнятно прошептала. Будто помолилась.

Так родился Семен Видов, будущий «вечный комбат»…

Годом позже, глубокой осенью, благодать посетила лачугу батрака Сидякина. Вообще то рождение в бедняцкой семье еще одного рта благодатью можно поименовать только злую шутку. Прошка – пятый ребенок в семье.

– Когда кончишь таскать пискунов? – угрюмо обратился «счастливый» отец к такой же «счастливой» матери. – В избе не продохнуть, жратвы осталось на месяц, не больше, а ты…

– Реже бы старался, – не открывая обведенных синевой глаз отреагировала женщина. – Каждую ночь забираешься. Вот и детишки нарождаются… Не горюй, Назар, не греши – как нибудь прокормим…

– Прокормим, – безнадежно согласился Назар. – Как не прокормить, коли народился?… Токо ты, мать, не больно отлеживайся, корова не доена, птица не кормлена, детишки соплями умываются.

– Не ругайся, отец, завтра с утра поднимусь, все исделаю.

Будущий старшина пищал во всю мочь, тискал ручонками материнскую грудь.

Зимой семнадцатого года, аккурат под Рождество, появился ребенок и у одинокой молодухи, продавщицы сельской лавки. На второй день после родов Мария принесла в лавку орущий сверток и встала за прилавок. А что остается делать, если недовольный хозяин за нерадение может вышибить ее нп улицу вместе с дочерью?

Бабы покупательницы хитро переглядывались, потихоньку чесали языки. Дескать, не иначе Машке брюхо надуло каким нибудь ветром. Ведь безмужняя молодка, откуда ей рожать?

Толстый владелец лавки, вдовец, хитро ухмылялся в густую бороду. Уж он то отлично знал, кто произвел на свет девчонку. Год тому назад забрался в каморку, в которой спала продавщица, и навалился на сонную девку. Та сопротивлялась недолго, под грубыми мужскими ласками расслабилась и раздвинула крепко сжатые коленки. На третюю ночь Терещенко снова появился в каморке. Потом постельные утехи стали повторяться систематически. Будто продавщица превратилась в законную супругу, выполняющую извечную женскую обязанность.

Через девять месяцев она разродилась…

– Кого в отцы писать, беспутная? – хмуро осведомился батюшка, выполнив обряд крещения. – Не на Святого же Петра грешить?

– Конечное дело не на святого, – согласилась молодуха. – А вот кто меня обрюхател сама не ведаю… Кто знает? – поглядела на иконостас молодая мамаша. Будто в ее беременности, действительно, повинен кто нибудь из чудотворцев. – Деревенские мужики все время облизываются, вдруг от этого облизывания и грех произошел, – подумала и вдруг выпалила. – Пиши мово хозяина, Ивана. Вдруг от него понесла.

Дьячок прыснул в кулак, батюшка осуждающе покачал лохматой головой.

– Не в меру ты, прости Господи, бойкая. Но так и быть, запишем твою дочь Ивановной. Авось, Терещенко не особо осерчает.

– Вообче не осерчает, – заверила продавщица, кривя искусанные до крови губы. – Церковь одарит чем нибудь.

Младенца нарекли Клавдией.

Хозяин выждал неделю – надо же дать работнице оклематься от родов! – потом снова попытался восстановить прежние отношения. Не получилось – дверь каморки заперта на прочный засов.

– Ты что ж это, паскуда, позволяешь? – гулко прорычал раздосадованный любовник. – Отвори!

– Не отворю, Иван Михалыч, – твердо ответила женщина. – Обвечаемся тады хоть ложкой хлебай, а без венца больше не получится!

Обложив самовольницу крепким матом, хозяин поплелся в свою спаленку.