|
– Господин Муре не допустит, чтобы ему кто нибудь делал замечания, – попробовав было возразить аббат. – Но не могу же я оставить свою дочь во власти такого человека! – воскликнула г жа Ругон. – Я не допущу, чтобы он нас опозорил… Ведь существует же правосудие. Труш переминался с ноги на ногу. Воспользовавшись минутным молчанием, он вдруг брякнул: – Муре – сумасшедший! Слова эти прозвучали, как удар грома; все переглянулись. – Я хочу сказать, что у него голова не из крепких, – продолжал Труш. – Стоит только посмотреть на его глаза… Признаюсь вам, я не могу быть спокоен. В Безансоне жил человек, который обожал свою дочь; но однажды ночью он ее убил, совершенно не отдавая себе отчета в том, что делает. – Да, хозяин давно уж свихнулся, – пробормотала Роза. – Но ведь это ужасно! – промолвила г жа Ругон. – Да, вы правы, в последний раз, что я его видела, он показался мне каким то странным. Правда, он никогда не отличался большим умом… Ах, дорогое мое дитя, обещай, что ты ничего не будешь скрывать от меня. Теперь я не засну спокойно. Слышишь, при первой же выходке мужа решайся, не подвергай себя больше опасности… Сумасшедшим не позволяют гулять на свободе. С этими словами она удалилась. Оставшись наедине с аббатом Фожа, Труш злорадно осклабился, обнажив свои черные зубы. – Вот уж кто мне должен поставить свечку, так это хозяйка, – сказал он. – Теперь она сможет дрыгать по ночам ногами, сколько ей вздумается. Аббат с потемневшим лицом, с опущенными глазами, ничего не ответил. Потом, пожав плечами, отправился читать свой требник в крайнюю аллею сада. XVIII По воскресеньям, верный своей привычке бывшего коммерсанта, Муре выходил прогуляться по городу. Только в этот день он нарушал строгое одиночество, в котором замыкался как бы со стыда. Это делалось машинально. Утром он брился, надевал белую рубашку, чистил сюртук и шляпу. Потом, после завтрака, – сам не зная, каким образом, оказывался на улице и шел мелкими шажками, подтянутый, заложив руки за спину. Однажды в воскресенье, выйдя из дому, он заметил на тротуаре улицы Баланд Розу, оживленно разговаривавшую со служанкой Растуалей. При его появлении обе кухарки замолчали. Они рассматривали его с таким странным видом, что он подумал, не торчит ли у него кончик носового платка из заднего кармана. Дойдя до площади Супрефектуры, он обернулся и увидел, что они все еще стоят на прежнем месте: Роза изображала шатающегося пьяного, а кухарка председателя покатывалась со смеху. «Я иду слишком быстро, они смеются надо мной», – подумал Муре. И он еще замедлил шаг. На улице Банн, по мере того как он приближался к рынку, лавочники выбегали из за прилавка и с любопытством смотрели ему вслед. Он кивнул мяснику, который продолжал таращить на него глаза, не отвечая на поклон. Булочница, с которой он раскланялся, сняв шляпу, так испугалась, что отпрянула от него назад. Фруктовщица, бакалейщик, кондитер показывали на него пальцами. Позади него поднималась суматоха; образовывались группы; слышался шум голосов вперемежку со смехом: – Видели вы, как он идет, вытянувшись, точно палка? – Да… А когда переходил через ручей, вдруг прыгнул, как козел. – Говорят, они все такие. – Как хотите, а мне страшно… Как это им позволяют ходить по улицам? Следовало бы запретить. Муре, смущенный, не смел оглянуться; его охватила какая то смутная тревога, хотя он еще не совсем понимал, что говорят о нем. Он пошел быстрее, свободнее размахивая руками. Он пожалел, что надел свой старый сюртук орехового цвета, уже вышедшего из моды. Дойдя до рынка, он с минуту поколебался, потом решительно вмешался в толпу торговок зеленью. Но здесь его появление произвело сенсацию. |
