Джорджо повернул голову и бросил быстрый взгляд на ассортимент «Дома Риццо». По его равнодушному виду Аньезе сразу поняла, что мыло ему совершенно безразлично, и удивилась, внезапно почувствовав себя уязвленной.

– Что ж, синьоры, – сказал Джорджо, похлопывая по ладони свернутой в трубочку газетой. – Спасибо за компанию, но нам пора!

Он открыл одну из пачек и вытащил сигарету.

– Мы вас еще увидим в наших краях? – спросила Кончетта.

Джорджо пожал плечами и постучал сигаретой по тыльной стороне ладони.

– Может быть, – сказал он и напоследок бросил долгий взгляд на Аньезе. Может быть, он осуждал ее за то, что она ничего не знала о Че Геваре и революции? Или за то, что она не назвалась коммунисткой? Так или иначе, Аньезе показалось, что этот взгляд явно не предвещал ничего хорошего.

Когда парни вышли, в лавке повисла тишина, как бывает, когда главный актер уходит за кулисы, а на сцене остаются одни лишь статисты.

Первой нарушила молчание Виттория:

– А что значит «коммунист»?

– Я объясню тебе как-нибудь потом, – ответила Кончетта, подхватив ее и быстро поставив на пол.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Аньезе у подруги.

– В лицее учитель каждое утро заставляет нас читать газеты, – ответила Тереза и наградила ее многозначительным взглядом, как бы говоря: «Откуда тебе знать, ты же бросила школу».

«Ну и что с того? – подумала про себя Аньезе. – В школе не учат тому, что мне интересно, зато все это есть в справочниках деда». В этом было их с Лоренцо главное отличие: он, хоть и работал на фабрике, все равно собирался окончить лицей.

– А почему ты никогда не говорила мне, что ты коммунистка? – спросила Аньезе.

Тереза бросила на нее насмешливый взгляд.

– Как будто это не очевидно. Я же дочь рабочих.

– Ну, ты все равно могла бы сказать мне об этом, поговорить со мной о политике.

– Да ну, брось. Тебя никогда это не интересовало. Ты же в жизни не читала газет. И потом, ты по другую сторону баррикад и не сможешь понять.

– Зачем ты так? Такое ощущение, что ты злишься на меня…

Тереза вздохнула.

– Я злюсь на всех хозяев, не только на тебя.

– Но я не «все хозяева». Я – твоя подруга, ты что, забыла?

– Причем тут это? Прошу тебя, не будь инфантильной, – отрезала Тереза, не скрывая раздражения.

Аньезе замолчала, расстроенная таким резким ответом. Тереза, наконец, развернула записку со списком покупок и устремилась к прилавку, а Аньезе, глядя на рекламный плакат, нарисованный братом, задумалась: были ли все остальные рабочие на фабрике коммунистами и думали ли их дети так же, как Тереза?

– А тебе что? – отвлекла ее Кончетта, вручая Терезе бумажный сверток.

– Минутку, мама где-то все записала, – ответила Аньезе и принялась копаться в своей холщовой сумке. Наконец она вытащила смятый листок бумаги, на котором неуверенным почерком Сальваторы было выведено: «литр молока и три булочки».

Аньезе подняла взгляд на Кончетту.

– Два литра молока и четыре булочки, пожалуйста.

* * *

В понедельник утром, когда Лоренцо и Аньезе подъехали на «Ламбретте» к воротам фабрики, двое рабочих как раз загружали большие обернутые в упаковку коробки в кузов сине-зеленого грузовичка «Фиат–615». Время близилось к десяти, и весь персонал «Дома Риццо» уже был занят делом, кроме Джузеппе, который, как обычно, не показывался на работе раньше одиннадцати. Иногда он и вовсе приходил после полудня. Несмотря на то что он был «хозяином», Джузеппе появлялся на фабрике последним, а уходил – первым.