«Так и сделаю», – приободрившись, решил он. Лоренцо казалось, что он нашел идеальный вариант, чтобы никого не огорчить, включая самого себя. Что могло пойти не так?

* * *

Утром в день Феррагосто Аньезе проснулась не в духе. Потянулась к тумбочке, включила приемник и принялась бездумно крутить ручку, пока ее не зацепила веселая мелодия о Южной Америке и ночах в Рио. Все еще лежа в постели со скрещенными на животе руками, она легонько постукивала ногами в такт и тихо напевала: «Бонго ча-ча-ча…» Но когда песня закончилась и заиграли первые аккорды «Piove»[12], Аньезе выключила радио. Ей нравилась эта песня, но она была слишком грустной: в ней пелось о последних поцелуях, об ушедшей любви, по которой плачет дождь, о том, что больше не вернется. Она не могла не думать о Джорджо, о том, как сильно он ей нужен, об опустошенности, которую она чувствовала вот уже несколько недель. Она задумалась, так ли он верен своему обещанию и хочет ли все еще быть только с ней. Аньезе вздохнула и с головой накрылась простыней.

– Аньезе! – закричала Сальватора, влетая в комнату. Она сдернула простыню и уставилась на дочь, словно проверяя, жива та или нет.

– Мам, да что случилось? – спросила Аньезе.

– Сколько раз я тебя просила, не накрывайся с головой? Стоит на секунду забыться и задохнешься во сне, – выдохнула мать, садясь на кровать и прижимая руку к сердцу. Глубоко вдохнула пару раз и немного успокоилась. – Мы с отцом собираемся на пляж на весь день. Пойдешь с нами?

– Нет, что-то не хочется…

– И что ты будешь делать? Снова просидишь дома весь день? Сегодня же Феррагосто, доченька, развейся немного.

– Может, я присоединюсь к вам позже, ладно?

Сальватора с тревогой посмотрела на нее.

– Почему бы тебе не зайти за Терезой и не пойти с ней?

Аньезе села на кровати.

– Мама, я не видела Терезу уже несколько недель. Мы больше не подруги, как раньше. Даже не знаю, подруги ли мы вообще…

– Да что за глупости! – возразила Сальватора, вставая. – Дружба так просто не заканчивается. Иногда люди отдаляются друг от друга, но потом снова сходятся. – Она подняла с пола платье дочери и повесила его на спинку стула.

– А ты откуда знаешь? У тебя же нет подруг, – пробормотала Аньезе.

Мать обиженно посмотрела на нее.

– Смотри-ка, какая ты у нас стала умная, а! Пререкаешься с матерью, дерзишь… И за что мне такое наказание, – проворчала она, выходя из спальни.

Аньезе снова улеглась и оглядела комнату. Черно-белая фотография бабушки с дедушкой – та самая, что она забрала с мыловарни, – теперь стояла у нее на комоде. Диплом Ренато и рекламные плакаты Лоренцо она повесила на стену. «Они такие красивые, в тысячу раз лучше тех, что у этого Рыжего», – подумала она. Аньезе перевела взгляд на грамоты, полученные за мыло «Марианн», висевшие на противоположной стене, и ей снова стало грустно. Аньезе никак не могла понять: почему вдруг люди разлюбили это мыло? Что с ним не так? Но, как ни старалась, не находила ответа. В одном она была уверена точно: «Марианн» нельзя просто так взять и вычеркнуть, будто его никогда и не существовало, она этого не позволит. Ради бабушки с дедушкой, ради себя… и ради Лоренцо. Должен быть какой-то выход, но какой? Аньезе все утро пролежала, ломая голову, как уговорить Колеллу снова запустить «Марианн» в производство. Наконец, чувство голода взяло верх, и она спустилась на кухню.

Завтрак уже ждал на столе: два ломтика хлеба и баночка лимонного джема, того самого, что Сальватора сварила из собственных лимонов. Намазывая на хлеб этот ароматный джем и снова напевая «Бонго, ча-ча-ча», Аньезе вдруг вспомнила о задумке с цитрусовым мылом, которую так и не успела воплотить.