У того противно засосало под ложечкой. Кто же не знает свинцовых Митькиных кулаков! Ну будь что будет!

И не успел Митяй напасть первым, как Гошка с криком: «Караул! Помогите!» — по-кошачьи ринулся ему навстречу, обхватил руками за поясницу и сделал подножку.

Мальчишки повалились на землю. Митяй попытался вырваться и встать на ноги, но Гошка вцепился в него, как клещ, и не давал подняться. Мйтяю ничего не оставалось, как только дубасить его по плечам и по голове.

«А всё равно не выпущу, — упрямо думал Гошка, катаясь с Митькой по влажной траве. — Только бы по носу да по глазам не бил». Он всё теснее прижимался к Митькиной груди и время от времени истошным голосом выкрикивал своё спасительное: «Караул! Помогите!»

А по соседству, в корзине, будто тоже зовя на помощь, визжал поросёнок.

И помощь наконец подоспела.

Из темноты вынырнула Елька, а вслед за ней дед Афанасий и Александра.

— Ой, да они ж всю траву прикатали, — вскрикнула Елька и, выхватив у сторожа колотушку, застучала над головой барахтающихся мальчишек. — Вставай, Митяй! Попался ты нам! Теперь всё равно никуда не денешься!

Спектакль не удался

Дед Афанасий, Александра и ребята привели Митяя в правление колхоза. Сюда же были доставлены и вещественные доказательства — похрюкивающий поросёнок и кастрюлька с овсяной кашей.

Увидев на свету измазанных землёй и зеленью Митяя и Гошку, Александра только всплеснула руками и бросилась к сыну.

— Изувечил он тебя?

— Да нет… Я ему не очень-то поддавался. Мы больше по траве катались, — успокоил Гошка, хотя голова у него и побаливала.

— Ну и ну, — развёл руками Николай Иванович, узнав от Ельки о том, как Митяй прикармливал лагерных поросят и потом крал их. — Всех, значит, наших сторожей и хозяев обвёл. Я-то думал, какой-нибудь дошлый дядя орудует, а тут мальчишка, школьник. Так сколько же ты поросят на кашу приманил? И где они теперь?

— Ничего не скажу, — хрипло выдавил Митяй. — Хоть режьте меня, хоть жгите! — Втянув голову в плечи, он сидел перед столом председателя на длинной скамейке и волчонком поглядывал на собравшихся.

— Что же нам делать с тобой, молодой Кузяев? — вздохнув, спросил Николай Иванович.

— А что ж делать? — подал голос дед Афанасий. — Отправить завтра в милицию, и вся недолга. Малый хоть и беспаспортный, а управа на него должна найтись. В колонии пусть поживёт, ума-разума наберётся.

— Обождите вы с колонией, — с досадой сказала Александра, поглядывая на дверь. — У него же отец есть. Я его предупредила, сейчас зайти должен.

И верно, широко распахнув дверь, в правление вошёл старший Кузяев.

Он был лохматый, босой, в нижней рубахе, как будто бы только что поднялся с постели. В правой руке он держал свёрнутый колечком широкий солдатский ремень.

— Та-ак, — протянул он с порога. — Достукался, значит, дошёл до ручки. Ворюгой заделался. Всю нашу семью опозорил. — Кузяев подошёл к сыну и, схватив его за плечи, потряс ремнём. — Теперь пощады от меня не жди, три шкуры спущу!

Александра не сводила с брата глаз. Что-то фальшивое, ненастоящее почудилось ей во всей этой сцене. Ефим выходил из себя, бушевал, потрясал ремнём, а Митяй сидел как ни в чём не бывало. Он только отвёл руку отца и отодвинулся на другой конец скамейки.

«Уж опять не сговор ли, не обман ли какой?» — подумала Александра, вспомнив, как недели две назад вечером к ней зашёл Ефим.