— Двенадцать часов. Вы спали со вчерашнего дня, с семи часов вечера. А теперь попытайтесь‑ка встать.

Она покорно повиновалась его приказу. В ней было убито всякое желание сопротивляться. Если бы её оставили в покое, то она снова легла бы спать, не

испытывая никаких чувств.

Лишь на секунду в ней зародилось желание предложить этому человеку какой‑нибудь план, который дал бы ему возможность получить её деньги без необходимости венчаться. Но мысль эта жила в ней всего мгновение — усталость и полное безразличие ко всему снова охватили её.

— Подойдите к окну, — продолжал командовать доктор. — А теперь возвращайтесь назад.

И она повиновалась, пошатываясь, побрела к окну, безразличным взглядом посмотрела она Гардинга. Он положил руки ей на плечи, но она даже не вздрогнула. Его прикосновение утратило для нее всякое значение, перестало быть неприятным.

— Мы обвенчаемся сегодня после обеда. Вы согласны?

— Да, согласна, — прошептала девушка.

— И когда вас об этом спросит пастор, вы скажете «да».

— Скажу «да», — беззвучно повторила девушка.

Олива чувствовала, что все, что она делает и говорит, противоречит её подлинным желаниям и стремлениям. Напрягая последние силы, она в уме сложила следующую фразу: «Это преступление не останется безнаказанным, запятая, и вам, доктор, запятая, придется за него поплатиться».

Этот слабый протест окончательно исчерпал её силы: произнести эти слова она была не в состоянии, и её губы беззвучно прошептали:

— Да.

— Вы останетесь здесь до прихода пастора, — сказал Гардинг, — и не будете пытаться бежать.

— Нет, я не буду пытаться бежать, — послушно повторила девушка.

— А теперь ложитесь отдохнуть.

Олива повиновалась. И они покинули безучастную девушку, казалось, заинтересованную в гораздо большей степени узором обоев, чем тем значительным и важным, что происходило вокруг нее.

Вернувшись в столовую, Гардинг поделился с Мильсомом новостями.

— Вот, — сказал он, передавая ему письмо, — прочти. Вчера прибыл в Лондон один из моих людей, и я не могу встретиться с ним. Это означало бы подвергать себя риску оказаться выслеженным.

Мильсом ознакомился с содержанием письма.

«Вчера после обеда к вам приходил какой‑то мужчина. Он назвался Старом, и Белл перехватил его и подверг допросу. Этот человек, кажется, испанского происхождения. Он остановился в Скарабанд‑отеле, Вернер‑стрит».

— Кто это? — спросил Мильсом.

— Я не смею надеяться… — начал было Гардинг.

Но Мильсом перебил его:

— А если бы вы осмелились надеяться, то кто же этот человек?

— Я сказал вам, что обратился за финансовой помощью к одному южноамериканскому банку, который постоянно отказывал мне в поддержке, это обстоятельство и заставило меня затеять венчание.

— И что же, банк изменил свое решение?

— Этого я не знаю. Они должны были в случае согласия устно уведомить меня. — И вы полагаете, что этот человек. прислан банком?

— Возможно.

— Что вы намерены предпринять?

— Я послал к нему Грегори. Он познакомится с ним, и если тот окажется тем, кого я ожидаю, Григори доставит его сюда. Я сказал ему пароль.

— Но какое это имеет значение? — спросил Мильсом — Вы ведь и без того на пути к большому богатству.

— Вы это называете большим богатством? Такого состояния не имел до сих пор ни один человек. Ко мне перейдут все сокровища мира, миллиарды.

— Иными словами, у вас будет очень много денег, — заметил практичный Мильсом. — Я не понимаю, как вы хотите добиться этого.