— Где я? — безуспешно спрашивал Анатолий Иванович. — Где я нахожусь?

Никто ему не отвечал, но он случайно увидел расплывшийся штамп на кармане пижамы: «Зауральский городской психоневрологический диспансер».

— Что? — заорал он. — Зауральск? Это где?

— За Уралом, — сказал Федя, — забыл, где живешь?

Тут Анатолий Иванович впал в буйство, но пришел первый санитар и вколол ему успокоительное, чтобы доктор не ругался. После укола Анатолий Иванович стал тихим и замолчал.

Доктор задержался на обходе, потом занимался другими делами, так что Анатолия Ивановича привели в кабинет перед самым обедом, когда по всей больнице воняло пригоревшей капустой.

Доктор был маленького роста, с необычайно большой головой. Она казалась еще больше оттого, что у доктора был огромная пышная шевелюра. И борода, так что верхней своей частью доктор сильно напоминал Карла Маркса.

— Ну, больной, давайте поговорим! — жизнерадостно сказал доктор. — Вы мне расскажете все, что думаете и чувствуете, я с удовольствием послушаю вас, а потом мы с вами решим, как же быть дальше. Вы только не теряйте надежду, мы вам обязательно поможем! Мы для этого и существуем, чтобы вам помогать!

Анатолий Иванович собрался с мыслями и наконец понял, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, то есть ничего он в этом гадючнике не объяснит, ничего не докажет, нужно выбираться отсюда своими силами.

«Вот урод, — подумал Анатолий Иванович, — никакого профессионализма. Ну чего ждать в этой дыре, откуда у них тут профессионализм? Ну этого-то обдурить будет легко. Главное — это ручку у него выманить, колпачок блестит, как раз подходит. А потом, в гипнотическом трансе, он сделает все, что я скажу. Главное — это выбраться отсюда, а там уж…»

— Мне очень трудно говорить… — проговорил Анатолий Иванович, запинаясь и хрипя, — если можно, я бы написал вам свою историю хотя бы вкратце…

— Ну, зачем же вкратце! — доктор замахал руками. — Дорогой мой, пишите подробно, у вас много времени…

С этими словами доктор протянул карандаш, но увидел, что он сломан, поискал на столе точилку, не нашел и тогда дал Анатолию Ивановичу свою ручку. Тот еле сдержался, чтобы не выхватить ее, но взял аккуратно, неторопливо, попытался крутить, но с ужасом понял, что не может этого сделать. После того, как его накачали лекарствами, руки очень сильно дрожали.

— Так что вы делаете в моем доме? — снова спросила Лена. — И кто вы такой?

— А я знаю, что вы — Лена Голубева, мне про вас рассказывали…

— Кто же?

— А вот слушайте…

С этими словами Геннадий сел на диван в комнате и рассказал Лене кое-что про себя, опуская научные подробности.

— То есть вы — тот самый человек, который сделал зеркало? — уточнила Лена после того, как он закончил.

— Не совсем я, я его только настроил, а само зеркало сделал Архимед, слышала про такого?

— В школе проходили… А что вы тут забыли?

— Ну… мне нужны некоторые материалы Ивана Казимировича. Ему они уже без надобности, а мне без них никак.

— А этот тип, папаша мой, болтал про какое-то сокровище, которое дед якобы спрятал в доме. Неслыханные ценности, говорит.

— Понятия не имею, — ответил Геннадий, — по мне, так ценнее его научных материалов ничего нет. Только, к сожалению, я не знаю, где это искать.

И такое сильное чувство прозвучало в его голосе, что Ленина рука сама вытащила из сумки ту самую черную записную книжку профессора Согурского, которую она нашла в старом пианино, когда пыталась на нем играть.