– И чего вы хотите?

– Чего я хочу? Сообщить об этом всему миру!

– Сейчас? Перед Рождеством? Ради бога, Альберт, вы выбрали крайне неподходящее время.

– Но…

– Люди проводят время с семьями, в тесном или очень тесном кругу. И вы тут со своими новостями испортите всем настроение.

– Но ведь…

– С Рождеством, мистер Хольцман! И счастливого Нового года!

– Что? И перед Новым годом нельзя будет об этом говорить? – кричал Хольцман в уже закрытую дверь. – А когда можно? После того как мы все умрём?

Дверь ему больше не открыли, сколько бы он под ней ни стоял. А простоял он без малого десять минут, то и дело порываясь постучаться опять. Но то ли его удерживал здравый рассудок (все же неприлично так ломиться в чужую дверь), то ли отсутствие каких-либо шансов на здравый разговор с человеком в оленьих очках.

Когда за спиной Хольцмана запели рождественские песни, звеня бубенцами, он наконец обернулся и медленно пошёл к машине. Женщины и мужчины в красивых костюмах мило улыбались прохожим, поздравляя каждый рождественский дом.

Хольцман уже подъезжал к своему дому, когда его телефон зазвонил. На том конце прерывистый мужской голос, который, по-видимому, доходил до него через весь этот новогодний кошмар с другой части света, сообщил, что по дну японского моря были зафиксированы подземные толчки. Связь внезапно оборвалась, и Хольцман, не сумев перезвонить повторно, наконец увидел сообщение от Элиз, которое он по какой-то причине пропустил. Элиз писала, что связалась с тем самым автором статьи, и тот обещал ему набрать, предварительно сказав, что, по его данным, одно из крупнейших извержений должно случиться в следующем году.

Хольцман посмотрел на умирающий экран телефона, на снег, засыпающий дом… В каком году было столько снега? Вышел из машины и, запрокинув голову к небу, тяжело вздохнул. Вздох этот походил скорее на выкрик, но этого никто не заметил, как и сам мистер Хольцман, до дрожи ненавидящий плачущих людей.

Дома его никто не ждал, и это был осознанный выбор – он правда не знал, как выбор может быть другим, но каждому, кто интересовался его личной жизнью, отвечал именно так. Холостяцкий порядок пах дешёвым растворимым кофе и приправой от таких же дешёвых супов. На высоких поверхностях дома осел не малый слой пыли, на листьях растений – желтоватая рябь.

Пора уже прекращать работать до ночи, решил профессор и сам над собой посмеялся, не выдержав такого неприкрыто пустого вранья.

Достав из высокого шкафа ещё не открытую бутылку прошлогоднего виски, он наклонил её и вдохнул.

В нос ударил запах экзотических фруктов, в голову – винный спирт.

– Итак, мы начинаем наш день с традиционного утреннего шоу «Что скажет Лобстер?», – голос ведущего перебили аплодисменты.

Хольцман открыл глаза.

Он лежал на полу в гостиной, в расстёгнутом пиджаке и с почти допитой бутылкой виски, что стояла возле него.

– Доброе утро, мистер Хольцман.

Он поднял глаза.

Это туфли Элиз.

– Боже. – Профессор опустил тяжёлую голову на пахнущий синтетикой ковёр. – Который час?

– Восемь, мистер Хольцман. Я пыталась дозвониться до вас вчера, написала сообщение, но вы не ответили, потом всю ночь не могла уснуть и решила, что лучше заехать.

Хольцман перевернулся на спину, но, поняв, что с такого ракурса видно куда больше чем нужно, а именно юбку Элиз и то, что под ней, резко сел, отчего его голова разболелась ещё сильней.

– Итак, что нас ждёт в следующем году? – доносилось из телевизора. – Кто будет следующим президентом, что станет с долларом, и выиграю ли я, наконец, в новогоднюю лотерею, сегодня мистер Лобстер скажет нам всё! Итак, по правилам нашей игры мистер Лобстер должен доползти до одной из чаш с лакомством, на каждой из которых, как вы уже успели заметить, написаны имена кандидатов…

– Что за ерунда по телевизору? – тёр виски мистер Хольцман.