— Мсье Сперанский, я рад, я безмерно рад, — вырвал меня из раздумий Талейран.

— Шарль, как я рад вас видеть, — почти искренне ответил я. — Но все же предпочитаю говорить в более подходящих обстоятельствах.

С ним, точно в ином антураже должна состояться встреча. Кроме того, я специально хотел промурыжить французского министра, как бы выражая тем самым свое недовольство некоторыми аспектами политики Франции, например оккупацией Дании. Хотя, по хорошему счету, я не доволен, по сути, и всей французской половиной Центральной Европы.

— Да? А я запрашивал встречи. Мой друг, вы бы сменили своего секретаря. Он на мой запрос о встрече ответил, что свободных окон, даже часа, у вас нет на неделю вперед. Неужели для меня нет? — Талейран театрально пожал плечами.

— С министром иностранных дел империи, с господином Александром Борисовичем Куракиным вы общались? — спросил я, прекрасно зная ответ, как и ход встречи, подробно изложенный секретарем князя Куракина.

— Безусловно, но мне нужно с вами переговорить наедине, — шепотом сказал министр иностранных дел Франции.

— Шарль, признаться, я хотел бы начать с вами переговоры по ряду очень животрепещущих вопросов отношений наших стран, но вы не ответили моему министру, постоянно уходите от ответа… Когда Франция покинет пределы союзницы России, Дании? — жестко спросил я, достаточно, чтобы кто-нибудь рядом, да услышал.

На людях я должен быть требовательным к этому вопросу. Император не то, чтобы негодует от того факта, что Дания под благовидным предлогом оккупирована, но Павел пока наивно думает, что Наполеон отступит, выведет свои войска, для этого пока не время. Я же хотел быстрее воспользоваться временным относительным согласием России и Франции, чтобы решить некоторые проблемы, да реализовать некоторые проекты. А то после будет явно поздно. Мы неминуемо столкнемся с Наполеоном.

— Франция придет на помощь России и уже скоро введет свои войска в датскую Норвегию, откуда и ударит по Швеции, — заявил Талейран.

Ой, дурак! Ну зачем? Он же сказал это таким же тоном, что и я, чтобы кое-кто, да услышал. А то, что уже через десять минут о заявлении француза будут знать все, даже император, сомневаться не стоит. Или не дурак? Талейрана заподозрить в скудоумии? Скорее, не распознать его замысла.

— Проследуйте, в мой кабинет, господин министр, — не особо сдерживаясь в эмоциях, явственно показывая Талейрану свое негодование, я пошел вперед, увлекая и француза.

Он только усмехнулся. А я шел в свой кабинет в Зимнем дворце, который государь разрешил пока сохранить, и думал о том, зачем Талейран, бесспорно, умный, хитрый, изворотливый, паразитирующий приспособленец, сделал такое громкое заявление. Да, это было заявление, что называется: «по секрету всему свету».

— Шарль, что думают в политических и общественных кругах Франции о коронации? И почему она заявлена задолго до того, как произойдет? Наполеон боится волнений и переворота, щупает почву? — засыпал я вопросами министра иностранных дел Франции, как только мы вошли в кабинет.

Причем, он предполагал, что я начну сейчас спрашивать за то заявление которое Талейран произнес достаточно громко, чтобы быть услышанными, как минимум еще кому-то, кроме меня. С подобным дельцом нельзя говорить предсказуемо, лучше вилять от темы к теме.

— Ха, ха, превосходная аллегория про щупать почву, — рассмеялся француз.