Уж и не знаю, использовать ли приставку «бывшая» или пока рано списывать Аннушку, в девичестве, Лопухину. Павел пока с ней демонстративно не общается, между тем, она получила приглашение на прием без права отказа. У меня складывается впечатление, что государь ведет себя несколько неадекватно, ровно так, как это позволяют себе влюбленные люди. Он пригласил Анну, чтобы женщина увидела, как он на нее не смотрит. Мол, я обиделся, посмотри, насколько сильно.

Если бы Павел Петрович решил вычеркнуть женщину из своей жизни, то просто не приглашал бы и не отдавал приказ Ростопчину следить за Анной. Я знаю о таких распоряжениях, потому, как мои люди из дворца никуда не делись, большая часть из них.

Я еще удивлен, почему так же, как и Анны, на приеме нет Кутайсова. Государь повелел ему не показываться на глаза, но видно, как не хватает Павлу его брадобрея. Ростопчин вряд ли заменит Кутайсова. А почему опала брадобрея случилась? Уже говорил, повторю. Он точно знал о заговоре, а еще, не без моей помощи, при обыске у Кутайсова нашли и государственные печати, и подписанные государем чистые листы. Посадить бы бегуна в Петропавловку.

— Михаил Михайлович, а вы умеете угождать дамам, — задумчиво «пропела» своим звонким голоском Анна.

Ничего себе! Веер Анны Гагариной оказался у ее левой щеки. Я в растерянности проглотил ком в горле. Фаворитка императора, думаю, что не бывшая, а будущая, предлагает мне любовную интрижку. Или дамочка почувствовала, что стала невостребованной и решила, что я, при неимении более крупной рыбы, тоже неплохой карасик? Женщина хочет прибиться к сильному мужскому плечу?

Может, она нимфоманка и ей не хватает секса? Муженек-то под следствием. Это я знаю, что ему будут переквалифицировать соучастие в заговоре на свидетеля, но здесь, на приеме, только Аракчеев обладает подобной информацией, может, уже и государь. Вот и выходит, что этот красивый цветок некому опылять, а бутон привык к опылению. Тьфу! Как-то пошло получилось с образами.

— Любезная Аннушка, вы позволите мне так вас называть? — дождавшись утвердительного ответа, я продолжил. — У меня есть большой недостаток, бороться с которым, увы, не в силах. Я очень люблю свою супругу, а еще я, как вы знаете, воспитан в семье священника, в строгих правилах.

Отказ прозвучал грубо. Но тут, как ни старайся, невозможно без грубости, даже завуалированной и упакованной во множество любезных слов. Однако, лучше сразу же определить берега и правила поведения. Я знаю истории, когда изменяли женам лишь потому, что не могли отказать другой даме, не находили в себе решимости сказать «нет».

— Зависть — худшее чувство, но я завидую вашей супруге, — госпожа Гагарина ухмыльнулась. — Но как же быть со слухами, что о вас ходят?

— Нужно же обществу найти во мне недостаток, — пошутил я.

Да, я знал о том, что мне приписывали уже связь с Мадам Шевалье, так же вновь всплыла история с баронессой фон Хехель, бесславно бежавшей раньше из Петербурга. Во мне искали негатив, то, чем можно было бы упрекнуть выбор императора, кому быть канцлером. Так что говорили и о поповстве, о низком происхождении, что я не брезгую адюльтером. При этом спят друг с другом, одалживая жен у друзей, и все равно, в отношении меня сплетни про измены звучат в негативном ключе.

Переживал ли я по этому поводу? Нисколько. Я прекрасно понимал, что, если человек добивается власти, о нем будут говорить, ему будут завидовать и находить все грязное белье, которое только можно найти. Если грязь в поведении объекта внимания не такая уж и грязная, то срабатывает человеческое воображение, включается фантазия.

— Скажите, господин канцлер, а как нынче относится ко мне наш великий государь? — Анна перешла, наконец, к делу.