— Сам удивлен, — рассмеялся я. — Может, просто не успел. Но все же.

Почему Строганов? Попо [прозвище П. А. Строгонова] — представитель очень сильного рода. Да, ослабленного, не такого всемогущего, как полвека назад, но связанного со многими знатнейшими семействами, например, Голицыными с двумя их линиями сразу. Он прогрессивный, но, насколько я знаю, якобинством уже наелся, стал чуть более консервативным [в иной истории, якобы сдерживал Александра I от радикальных изменений].

— Молод и все новшества будет принимать? Казаться, но не быть? А Барклай работать станет за всех? Или вы станете тянуть и эту ношу? — Суворов усмехнулся. — Пробуйте Попо, если нужно заполнить место. Он сам сбежит. А после… Милорадовича не хотите? Добрый малый.

— Хочу его поставить на программу перевооружения пехоты и егерей, а также на подготовку новых дивизий, — сказал я, после предельно серьезным тоном продолжил. — Я другом хочу вас видеть. И прошу разделять работу и дружбу. Вашим именем будут названы детские военные училища, суворовские.

Этот момент я оставлял на завершение разговора, чтобы нивелировать, если не все негативные моменты, то хоть сколь-нибудь на доброй ноте расстаться.

— Дружба? Мы уже оба опорочили это понятие. Но… попробуем с чистого листа. Мне, знаете ли, тоже нужна дружба с канцлером. А еще у меня приглашение с докладом на Государственный Совет. Что за зверь такой? — смахнув слезу, что было очередным шокирующем явлением за наш непродолжительный разговор, спросил Суворов.

Александр Васильевич очень эмоционально отреагировал на то, что я собираюсь запускать проект с суворовскими училищами для разночинцев и дворян.

Я объяснил, что такое ГосСовет. По сути, в этой реальности появился такой же Государственный Совет, что и в иной истории, только, конечно, раньше. Я там так же «советуюсь». Правда, не на первых ролях, председателем ГосСовета стал все-таки Растопчин.

— Предлагаю пойти в зал! — сказал я, указывая рукой на дверь.

Нужно еще «поторговать лицом», такие приемы — это работа, причем, как бы не более для меня тяжелая, чем любая другая. Однако, мне еще выступать перед собравшимися. Слава Богу, что в этот раз по хорошему поводу.

Ох, как же мне улыбались! Каждая дамочка так и норовила исполнить конструкт на своем веере. Вот одна из них, весьма неплохенькая собой, приложила веер к левой щеке и улыбнулась. Я чуть видно поклонился, улыбок при этом себе не позволил и сразу же отвернулся. Краем зрения увидел сложенный веер, зажатый двумя руками у сердца.

Все эти знаки означали сперва, что дама ко мне настолько благосклонна, что готова на адюльтер, как в этом времени называют банальную измену, а после, когда я отказал, она поспешила жестами сказать мне, что ее сердце разбито. И не сказать, что все вокруг знают значение этих манипуляций, но я выучил. Моя благоверная супруга тайный женский язык изучила сама, после преподала уроки мне. Тут бы задуматься, зачем ей такое знание. Но не было повода усомниться в верности Катеньки, так, чего зря сотрясать воздух.

Как она там? Уже были мысли вызвать жену из Надеждово, но я не решаюсь, пусть немного не подсохнут дороги. Да и беременность… Зря все же в имение ее отправил, можно было и куда ближе поселить жену, пока не случатся события, связанные с заговором. Перестраховщик.

— Господин Сперанский, любезный Михаил Михайлович, — ко мне подошла Анна Гагарина.

Было бы моветоном, чтобы она сама выискивала меня, но женщина она уже опытная, ориентируется на приемах хорошо, вот и вычислила траекторию моей очередной проходки между приглашенными, стала ждать, пока я не окажусь рядом. Это было понятно мне, другое не однозначно — зачем я ей.

— Госпожа Гагарина, вы расцветаете с каждым днем. При нашей последней встрече я был уверен, что разговаривал с совершенством, теперь помаю, что нет предела совершенству, — сказал я, целуя ручку фаворитки.