А что касается «Международного патентного договора», то это инициатива России и хоть какое-то прикрытие изобретений на территории империи. Я предлагал всем странам, основным, конечно, подписать договор с тем, чтобы не заниматься ерундой, и патентовать изобретения отдельно, в каждой стране, а создать общую систему. Даже англичанам выслал договор. Но о нем позже, пока… Суворов.

Глава 12

Глава 12

Петербург.

17 марта 1799 года

— Ваше высокопревосходительство, князь! — с притворной улыбкой я встречал Суворова.

— Я князь и высокопревосходительство, однако, милостивый государь, именно вы меня вызываете к себе в кабинет, словно подчиненного, — пробурчал Суворов и без приглашения занял одно из кресел.

Фельдмаршал демонстративно начал рассматривать обстановку в кабинете, будто меня здесь и нет, а он ждет аудиенции куда как значимее персоны. Что ж, начнем стращать старичка.

— Прочтите, ваша светлость! — учтиво сказал я, протягивая Александру Васильевичу небольшую папку с бумагами, одну из тех, что только что принес мой секретарь.

Я выждал немного времени, пока Суворов из надменного, демонстрирующего обиду, пожилого человека, превратился в нервозного и растерянного старика.

— Вы мне солгали, Александр Васильевич, в последний раз сделали это на старой границе со Швецией. Я не хочу на подобное обижаться уже потому, что помимо великих ваших прежних заслуг именно вы нынче двигаете эту границу. Но, что скажете? — говорил я, переняв у Александра Васильевича эстафету не быть, а казаться, обидчивым.

— Я не знаю, что сказать, господин канцлер, — растеряно сказал Суворов.

— Бросьте, Александр Васильевич, я все еще Миша. Наедине с вами я не господин, а Миша, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку.

Я не стремился создать эмоциональные качели, чтобы показывать дружелюбие и после, сразу же, нарисовать удручающую своими темными тонами картину в деле Суворова. Мало ли, у великого русского полководца еще и сердце больное, хотя на этот орган, в отличие от желудка и всей пищеварительной системы, старик не жаловался.

— Ну, так что? Поймите правильно, Александр Васильевич, я не могу не задавать вопросов, — поторопил я Суворова с ответом.

Но он все еще читал копии протоколов дознания, всех тех, где упоминался фельдмаршал. Не сложно было читать, так как я подчеркивал места с именем Суворова.

— А вот тут ложь! Не было такого! Я не собирался разворачивать войска на Петербург. Это поклеп! — чуть ли не кричал фельдмаршал.

— Всяко может быть, ваша светлость, но вы же меня обманули, простите, но вы же обманули и свою дочь… Я очень хочу помочь, но мне нужны откровения, — сказал я и подумал, что переборщил.

Князь Италийский осунулся, стал казаться меньше, чем был на самом деле, старше, чем казался еще несколько минут назад. Упоминание дочери, видимо, выбило опору под ногами фельдмаршала. Он понимал, не мог не понимать, что даже такие, порочащие имя Суворова, записи в протоколах ставят крест на его карьере. А фельдмаршал нынче в зените славы и может ее еще умножить на текущей войне.

Этой встречи я сам опасался, и опасение не исчезли и сейчас. Суворов для России — это бренд, это символ победы, прости Господи, икона русской непобедимой армии. Если опорочить его имя, то последствия могут быть серьезные, вплоть брожения в армии. А это самое брожение и так могло бы начаться, искры только нет.

Немалое значение имело и то, как я относился к Александру Васильевичу. Для меня, человека из будущего он еще большая легенда, чем кто либо ныне живущий в России. И я могу своими собственными действиями вылить на Суворова ушат помоев. Не хочу, но, возможно, придется.

— Помните наш разговор? Вы даже пообещали дать войска для подавления любого бунта, — напомнил я.