— Да, — скупо ответил Аракчеев, которому не понравилось и то, что к нему обратились по имени-отчеству, и то, что вовсе обратились.

— Я рад, Алексей Андреевич, что вы есть у государя. Какая же редкость в наши дни быть таким честным и исполнительным человеком, как вы, — пытался Растопчин разговорить Аракчеева.

— Благодарю, — отвечал Алексей Андреевич со все таким же каменным лицом.

Ростопчин понял, что этого служаку не разговорить. С кем же вступать в союз? Одному не справиться со Сперанским. Тут нужна целая группа людей и определенно не понять с кем составлять коалицию против канцлера. Федору Васильевичу категорически не нравится Аракчеев, но этот хотя бы имеет вес при императоре и мог быть полезным. Придется как-то искать подход к министрам.

Поняв, что кроме односложных ответов от Аракчеева ничего не добиться, Федор Васильевич углубился в чтение газеты. Только что к государю зашел митрополит Московский Платон и этот разговор явно затягивался.

А в газете снова и снова новые законы. Зная, как сложно составить даже один законопроект, чтобы там были учтены хотя бы большинство нюансов, Ростопчин удивлялся и даже порой думал, а не сам ли дьявол шепчет на ухо поповичу. Странно получается, оксюморон, что поповскому сыну… Ну не считать же Сперанского тем, кому Бог помогает, тогда как-то сложно становится ненавидеть человека.

«Еще бы они не подписали! Эти островитяне сейчас что угодно подпишут с Россией» — подумал Ростопчин.

В статье писалось, что соглашение о патентах, о принятии которого выступает Россия было уже одобрено Францией, Пруссией, Австрией, всеми итальянскими государствами, Данией, Рейнским Союзом, ну и Англией, чуть ли не первой объявившей об одобрении подобного соглашения. Тут же, в этой статье указывалось о том, что создается Союз Русской Коммерции и Промышленности. Он призван всячески помогать предпринимателям, производствам, торговле.

В другой статье писалось о том, что Создается Православное Общества Печалования. Еще пока не понятно, что это такое, но… создается. Слишком много изменений в последнее время. И это не нравилось Ростопчину, очень не нравилось, он это ненавидел, как ненавидят все то, к чему ревнуют, чего не умеют делать, что ранее не получилось. Зависть провоцировала иррациональную ненависть.

— Уйди, владыко, не стращай, не доводи до греха! — крик, несмотря на плотные двери в кабинете государя, разлетался чуть ли не на весь Зимний дворец.

— Остынь, Павел Петрович! — чуть слышно из-за двери донесся басовитый голос митрополита Московского Платона. — Не признаю отмененными клятвы отступников, не бывать этому.

— Ты ей потакал во всем, меня за человека не считал. Как тобой крутила моя мать? Ты ей опорой был в том, что сидит без прав на то на русском престоле. И мне остыть? Как смеешь ты приходить ко мне и требовать? — император негодовал.

Сидящие у его кабинета люди не шевелись, а подошедший к двери обер-гофмаршал Вильегородский быстро, но стараясь сделать это бесшумно, как будто государь может услышать, развернулся и спешно пошел подальше.

Федор Васильевич Ростопчин переглянулся с Алексеем Андреевичем Аракчеевым и чуть слышно шепотом спросил:

— Сперанский уже сегодня будет знать, что вы и я были на аудиенции. Не считаете ли, что это неправильным?

И все же Председатель Государственного Совета решил еще раз попробовать сблизиться с Аракчеевым. Ростопчин считал, что такой пес, умеющий кусаться, ему нужен.

— Я раз в неделю докладываю государю о ходе расследования. Господин канцлер об этом прекрасно знает. Копия доклада ложится ему на стол, — безэмоционально сказал Аракчеев.

— Даже так? — усмехнулся Ростопчин.

Он хотел еще что-то сказать, но дверь в кабинет государя резко распахнулась, чуть не срываясь с петель, а следом не вышел, а выбежал, красный, как свекла, митрополит Платон.