— Прознаешь ты, государь, свою неправоту, да поздно будет. Мало тебя Господь наказывает? — отойдя на некоторое расстояние, прокричал митрополит.

— Уходи, Платошка, и больше не приезжай на Святейший Синод, без тебя, дурака, разберемся! — выкрикнул вслед император.

Ростопчин и Аракчеев резко встали и приняли стойку «смирно».

— Я могу вас пропустить, любезный Алексей Андреевич, — не поворачивая головы достаточно громко, чтобы быть услышанным, прошептал Ростопчин.

— Нет, Федор Васильевич. Вы пришли раньше, у вас и аудиенция на более раннее время. Будьте любезны проследовать, государь не любит ждать, — ответил в той же манере Аракчеев.

Ростопчин понял, что дальше пикироваться с Аракчеевым нет смысла и, мысленно перекрестясь, вошел в распахнутые двери. Император стоял у окна, по своему обыкновению в период крайней раздраженности. Вид государя, на удивление, не был, как у подавленного человека. Прямая спина, чуть задранный курносый нос. Пусть государь и раздражен, но он выглядел словно победитель. И даже, казалось может быть и веселым.

— Федор Васильевич, что за спешка? — разворачиваясь к Ростопчину, стоявшему в поклоне, спрашивал Павел Петрович. — Мы с вами готовили на той неделе. Что по вашей службе не понятно?

— Государь, мое прошение аудиенции касательно вас, — решительным голосом сказал Федор Васильевич Ростопчин.

— Забавно… Меня нынче все хотят спасать. Вот только той ночью было не так много людей высшего света, кто откликнулся, — император грозно посмотрел на вошедшего. — А народ пришел и гимн пел на Дворцовой площади.

— Враги повержены, государь, явные враги. Но так устроена жизнь, селяви, что тайных недоброжелателей больше, — закинул удочку Ростопчин, будучи почти уверенным, что рыба клюнет.

Раньше всегда клевала.

Император улыбнулся, подошел к столу и взял один лист бумаги, начал читать. Молчаливая пауза продолжилась и когда вторая бумага оказалась у государя и он, театрально хмуря брови, делал вид, что увлеченно изучает написанное.

— Ну же, ваше время идет, — вдруг прервал молчание император, небрежно бросая бумаги на стол, что было не совсем в порядке вещей у педанта Павла Петровича.

Ростопчин вздрогнул от неожиданности. Минуты три была тишина и, вдруг, требование императора продолжать разговор.

— Я не посмел бы вас прерывать, — быстро собравшись с мыслями сказал Ростопчин.

— А я знаю, чего вы ждали. Намекнули про тайных врагов, а я должен был всполошиться и расспрашивать вас о них, — Павел подошел почти в плотную к Федору Васильевичу и, дыша ему в подбородок, спросил. — Так ли это?

— Не совсем, Ваше Императорское Величество. Я лишь хотел поделиться с вами наблюдениями, разительными изменениями, что произошли за время моего отсутствия, — сказал Ростопчин, чуть отвернув голову, чтобы не говорить в императорский курносый нос, столь близко находящийся ото рта новоиспеченного Председателя Государственного Совета.

— За время отсутствия? Правильнее было бы сказать «за время опалы», — государь отошел от Федора Васильевича и присел в кресло за столом. — Ну же! У вас аудиенция, из чего следует, что я готов выслушать. Приму ли ваши просьбы, это вторично. Слушаю вас.

— Самодержавие российское под ударом, государь! — с театральным надрывом в голосе, воскликнул Ростопчин.

— Федор Васильевич, ну, будет… Я же знаю вас с детства. Нынче переигрываете, — император усмехнулся. — Между тем, признаюсь, вы заинтриговали меня, пусть ваши слова и можно расценить по-разному. Пришли просить за венценосную семью? В этом, по-вашему, удар по монархии? Или в чем же? В создании Государственного Совета при мне? Так только благодаря этому, вы вернулись с опалы.