— Нужно Аракчеева дать в помощь Ростопчину. Да, Федька нашел все эти доказательства злоупотреблений Сперанского суммой более трех миллионов рублей, но не знает, что канцлер вложил в казну личными средствами более одного миллиона рублей, да Безбородко два миллиона дал, — ухмыльнулся Павел и направился к Аннушке.

Первая половина дня прошла хорошо, особенно понравилось Павлу, как убегал от него митрополит Платон, любимчик распутной матери и почти враг самого императора.

* * *

Остров Тортю, у северного берега острова Гаити, Бастер

21 марта 1799 года (Интерлюдия) [Благодарю читателя sturmflieger за предоставленную информацию, текст, правки].

Анетт Моро, в девичестве Милле, потянулась в постели. Солнце было уже высоко, но жары не ощущалось, как, впрочем, и холода. Северо-восточный пассат с Атлантики, врываясь в открытое окно, шевелил «противомоскитную» сетку у кровати. Между тем, большой нужды в подобной сетке не было. Скалистый остров Тортю, или Тортуга, как его называют испанцы, никогда не ведал болот, а леса практически полностью вырубили ещё в предыдущем столетии, оставив лишь редкие рощицы в северных скалах. Гнездиться этим мерзким кровососам было негде.

Бывшая цитадель пиратов нравилась Анетт куда больше, чем любой из городов большого острова с их тропической духотой. А убедить мужа остаться жить на Тортю не составило труда. Анетт прекрасно знала, на какие точки супруга надавить, а с какими сделать несколько иные манипуляции.

Приведённая наскоро в порядок заброшенная со времён Утрехтского мира старая крепость, казалась ей вполне уютной, хотя и далеко не такой шикарной, как губернаторские дворцы в Кап де Франсе. К слову, Анетт никогда не любила роскошь ради роскоши, предпочитая удобство и комфорт.

В конце концов, почему она должна страдать, да ещё и рисковать подцепить какую-то тропическую заразу только для того, чтобы какие-то гусаки и гусыни не подумали что-то не так? А не наплевать ли на их мнение? Если им так хочется, пусть жарятся и терпят укусы всяких гадов! А генерал Моро и его супруга стоят намного выше этих колониальных «мещан во дворянстве», многие из которых среди недальних предков имеют каторжников и проституток, сосланных из Франции, пыжащихся подражать Метрополии, но от этого только ещё более смешных!

Придерживая восьмимесячный живот, Анетт повернулась набок. Ребёнок вёл себя тихо, наверно отсыпался. Погладив живот, женщина улыбнулась, подумав, как же ей всё-таки повезло в жизни. Могла ли ещё десяток с небольшим лет назад дочь ювелира из Нанта, да и ювелира, честно говоря, не из самых первых, думать о том, чтобы стать женой генерала, губернатора богатейшей из колоний Франции, Генерального Администратора всех французских владений в Карибском море и окрестностях, главнокомандующего вооружённых сил Франции в Западном Полушарии? Жаль, отец этого не увидел…

«- Ах, ПапА, ПапА! Ну, почему вы не смогли жить без вашего выдуманного мира и смириться с тем, что я уже не маленькая девочка и живу так, как мне хочется?» — от этой мысли Анетт взгрустнулось.

Мадам Моро снова погладила живот и подумала, что ПапА, возможно, порадовался бы двойне, зная, что скоро у него родится внук… или внучка. От этого грустные мысли прошли. Как говорят испанцы: «мёртвых в землю, а живых за стол». Анетт снова задумалась о ребёнке. Или детях? Во всяком случае, её самая доверенная служанка, можно даже сказать наперсница, квартеронка Лукреция Борхес, была уверена, что в животе у Анетт двое.

Предположение Лукреции поддержал доктор Келлерман, эльзасец, добровольно сопровождавший экспедицию Моро в Новый Свет «с научными целями», как он заявлял. Доктор использовал новомодный инструмент — Стетоскоп, недавно изобретённый в России, представлявший собой трубку с наушниками на каучуковом шланге, с помощью которой можно было слушать, что у человека происходит внутри.