— Что еще, Федор Васильевич? — спросил император, будто пропуская мимо ушей сомнение к компетенции министра иностранных дел.

— Ваше величество, я правильно понял, что вы поддерживаете закон о землепашцах, об учреждении Общества Печалования? И все остальное? — государь улыбнулся и кивнул. — Тогда вот это, ваше величество.

Ростопчин раскрыл папку и достал оттуда несколько бумаг. Он нерешительно протянул их Павлу, будучи уверенным, что государь не примет листы. Напротив, государь с большим интересом читал.

— Хм… Мда, — по произносимым императором междометиям Ростопчин не мог распознать отношение государя к тому, что было изложено на бумагах.

— Это меняет дело! — воскликнул император. — Не пустые слова, а подкрепленные хоть чем-то.

Федор Васильевич искал хоть что-нибудь на Сперанского, чтобы, может, и не скинуть его, но, по крайней мере, сделать не таким ярким тот нимб, что светится над канцлером. Ничего компрометирующего Сперанского раскопать не вышло. Получается, что попович не спит с женщинами, кроме своей жены, не пьет вино, так, чтобы попадать в пикантные ситуации, не ругал императора в обществе.

— Значит, использует бюджет для того, чтобы обеспечивать заказами Луганский завод, коим владетелем и является. Кроме того, за казначейские деньги обеспечивает строительство двух торгово-военных кораблей для Русско-Американской компании, при том, что задвинул в сторону план строительства линейного корабля и фрегата. Строит какую-то дорогую дорогу между Волгой и Доном и все в этом роде? Три миллиона триста тысяч рублей общей суммой? — констатировал император. — Вот это уже интересно.

— Государь, достоин ли канцлер так поступать? — спросил Ростопчин. — Это же скрытое, а порой и открытое воровство. Даже Светлейшего Меньшикова в том перещеголял.

— А вы так работать сможете, как это делает канцлер? Даже французы удивляются делам Сперанского. Но… — Павел Петрович замер, будто ледяное изваяние, и только через минуту оттаял. — Вы Председатель Государственного Совета, собирайте подобные сведения, предъявляйте их канцлеру. Чин и назначение предоставляют такие возможности. Я даю свое согласие на это. Все! Я не задерживаю вас.

Ростопчин вышел, а император улыбнулся. Ну, наконец-то, появился кто-то, кто сможет одергивать Сперанского. Нельзя столько власти отдавать одному человеку, даже, если он честный и более чем работоспособный. Павел Петрович видел, что канцлер работает не просто много, он это делает, как никто иной. И, казалось, что все правильно, пусть и дальше занимается преобразованиями, Павел не против. Но все чаще на Сперанского жалуются и не безосновательно.

Павел уже знал, что его канцлер обходными путями выгородил фельдмаршала Суворова и тот не упоминается в заговоре, несмотря на то, как сообщил Аракчеев, что Никита Панин и Николай Зубов давали показания, по которым можно было бы Суворова отправлять в опалу.

Император понимал, почему Сперанский это сделал. Сейчас нельзя Сурова трогать. Он символ, он, к большой печали государя, имеет большое влияние на армию. Но канцлер не согласовал подобную интригу с ним, с государем. Также Сперанский встречался с митрополитом Гавриилом еще до того, как предоставил проект закона о единоверии. И так во многом.

А еще… Павел Петрович начинает видеть в каждом слуге, лакее, кучере бойца, подчиняющегося канцлеру. Государь даже себе не хочет признаваться в том, что начинает бояться слуг. Между тем, заменять всю обслугу разом было бы неправильно.

Да, Сперанского становится много, он делает вроде бы и правильные дела, но противовес канцлеру нужен. Всегда в России был хоть какой-то противовес выделяющимся людям.