— Неужели Герцена это остановило? — усмехнулся Аксаков. — За ним водились и более мерзкие делишки. Ну соврал. Чего же такого? Для него обычное дело.

— О! В этот раз его это еще как остановило. Он просто понял, что молодой граф его в порошок за такое сотрет. Уж будьте уверены — гуманизм и человеколюбие не про него. Он насквозь ветхозаветен. Око за око, глаз за глаз. Еще и проценты спросит, набежавшие за время ожидания.

— Такой юный, а уже впал в ересь жидовствующих? — хохотнул кто-то.

— Большой мой совет — не надо его провоцировать. — максимально серьезно произнес Хомяков.

— Вы, мой друг, как мне кажется, этого юношу боитесь больше, чем Дубельт или Палкина.

— И вам советую. Он нам не враг, нет. Скорее союзник в нашем деле. Но… скажем так, его взгляды на жизнь… хм… очень суровы и циничны. Так что заклинаю вас от того, чтобы болтать глупости всякие. Даже промеж нас.

— И что он сделает? Вызовет на дуэль? — хохотнул тот же болтун.

— Едва ли. Поляк, служащий при Казанской гарнизоне, в салоне имел неосторожность назвать его «русским псом», за что тут же получил в зубы, вылетел в окошко. А потом его ждал перевод в глухой угол и смерть в монастыре. Скоропостижная. Петр Леонтьевич Крупеников — торговый царь Казани, решил юного графа проучить. Я так и не понял причину этого противостояния, но, так или иначе, он подослал чужими руками к Толстому лихих людей, чтобы те его хорошенько избили. И что же? Граф сам голыми руками отходил этих ухарей так, что подоспевшая полиция оказалась вынуждена их тащить на горбу. А потом Лев Николаевич докопался до того, кто их отправил и теперь у Крупениковых другой глава. Этот же скончался. Стряпчий же обманул его и украл денег. В итоге вернул украденное, а сам скончался от разрыва сердца, пытаясь спешно покинуть Россию. И убегал он так, словно за ним гнались все силы ада. Но и это еще не все. Поговаривают, что из-за этого милого юноши сама великая княжна Мария Николаевна под домашним арестом. Вы уверены, что хотите дразнить и задирать такого человека?

— Бешеный какой-то.

— Никого спокойнее его я не встречал. Просто он не прощает. Никому и ничего. Точнее, прощает, но так… специфично. Мне он заявил, что безусловно простит своего врага, сразу, как того его отпоют и закопают. У него если и есть сердце, то оно совершенно холодное… словно хладное железо.

— Железный лев, — хмыкнув, произнес Аксаков. — Если верить этой россказни про драку с лихими людьми.

— Я в полиции уточнял. Он два раза в такие в драки попадал. А не верить полиции в таких делах… Ради чего им врать? Кстати, он еще и отличился на тушении страшного пожара в Казани, за что его жалованным перстнем поздравили.

— Ну точно — железный лев! — решительно воскликнул Аксаков. — Но чем он нам полезен?

— Тем, что, в сущности, разделяет наши взгляды. Только будучи человек материальным, циничным и приземленным, считает то, чем мы занимаемся, бессмысленной мышиной возней.

— Вот прямо так!

— Прошу простить мне мое обобщение. Он не ругал нас всех скопом.

— Тогда что же он ругал?

— Наш поиск мессианской роли России. Он считает, что воспевание мессианства — путь в могилу для всей страны. Ибо мессия жертвует собой ради других. Всегда. А так как мы не сын божий, то и воскрешения с вознесением едва ли произойдет до Страшного суда. Так что итог один — мы умрем, просто умрем. Лев Николаевич же предлагает нам другой подход. И уже начал претворять его в жизнь. Он в Казани открыл чайную «Лукоморье». Самое дорогое заведение города, в котором все оформлено в духе русских народных сказок и подается только русская кухня.