Секретарь было хотел что-то добавить, но осекся. Да и ректор продолжил:

— Я написал распоряжение зачислить его студентом ко мне. Ежели будет на то его согласие — за государственный кошт.

— Но, простите! — взвился Карл Федорович Фукс — декан философского факультета, бывший к тому же еще и ректором в отставке. — На основании чего?

— На основании личной беседы, Карл Федорович. Очень плодотворной и крайне занимательной личной беседы, которая закончилась вот этим. Взгляните, — произнес Николай Иванович и достал из своего портфеля толстый журнал, напоминающий книгу, с двумя закладками.

— И на что мне тут взглянуть?

— На две статьи в журнале Министерства народного просвещения. Обе мои в соавторстве с этим молодым человеком. В сущности, я просто оформлял его мысли, высказанные в личной беседе. Первая статья посвящена способам проверки предложенного мною ранее нового подхода к геометрии. Эти методы придумал Лев Николаевич и сообщил их мне в присутствии родственников. Вторая статья — описывает его изобретение ленты, имеющую лишь одну сторону.

— Оу… — удивился Фукс. — А кто статьи рекомендовал к изданию?

— Гаусс Карл Фридрих и Михаил Васильевич Остроградский.

— ЧТО⁈ Но как⁈ — ахнули все присутствующие профессора.

— Я написал письма Карлу Фридриху. Тот, в свою очередь, уже Михаилу Васильевичу, сообщив, что его критика моей работы выглядит предвзято и глубоко печалит научное сообщество. И это подействовало совершенно чудодейственным образом. В своем Отечестве пророков мы не ищем, если только их не приметят где-то за границей. — равнодушно произнес Лобачевский и едва заметно подмигнул молодому графу, советом которого он и воспользовался.

Лев Николаевич же улыбнулся.

Сдержанно.

«Король математики» решился на нетипичный для него шаг. А все почему? Правильно. Он и сам работал над теми же вопросами, что и Лобачевский. И те модели, что предложил Толстой, выступили большим подспорьем и для его изысканий.

Да, имелся определенный риск. И Гаусс мог не решиться в силу чрезвычайно осторожного характера.

Но нет.

Отреагировал.

Разразившись массой восторженных писем, которые от него за недели две разлетелись практически по всей Европе. Десятки писем, к которым он прикладывал как саму работу Лобачевского, так и модели Толстого. А потом еще и сдабривал обильно своими комментариями, ибо и сам с 1792 года над этим же работал. Ну и иных упоминаний, которые он к тому времени накопил изрядно, готовясь самостоятельно выступать по данному вопросу. Из-за чего создавалось впечатление многолетнего труда многих ученых — целого международного сообщества, формальным лидером которого оказался Лобачевский… к пущего ужасу Михаила Васильевича…

В Россию Гаусс тоже несколько писем отправил.

Прежде всего самому Остроградскому, которого мягко, но системно и решительно раскритиковал за подход и откровенную травлю Лобачевского. Может и не им организованную, но с его молчаливого согласия уж точно. Ну и в Академию наук Санкт-Петербургскую — сразу нескольким ключевым функционерам.

Получилось хорошо.

Сочно.

Со смачным хрустом «закрутились шестеренки» и Остроградский разразился статьей с самокритикой, натурально лопатой посыпая себя пеплом и «переводя стрелки» на фигурантов пожиже. То есть, на всех, кого не жалко. А потом рекомендовал к изданию две статьи Лобачевского с целью, если не компенсировать травлю, то хоть как-то оправдаться.

Он исправился?

Нет.

Нисколько. Он хоть и был отличным математиком, но человеком прослыл… хм… до крайности неприятным, завистливым и трудным. В текущей же ситуации Михаил Васильевич просто испугался за свою карьеру и репутацию.