Виссарион Прокофьевич давно посещал эти встречи, хоть и нерегулярно. Интересно, но как-то все по-детски. Однако после вербовки его в третьем отделении, он получил новый смысл для этих визитов. Ему нравилось тешить свое самолюбие, тем, что он в состоянии любого из этих болтунов бросить в жернова империи…

— Получается, что он молодой старик? Невероятно! — резюмировал Хомяков.

— С таким, действительно, нам не по пути, — согласно кивнув, добавил Герцен.

— Что-то не сходится, — произнес Огарев. — Он очень активен и деятелен. Старики же напротив — их едва ли можно расшевелить.

— Пожалуй, — кивнул Герцен, которому совсем не понравился ход беседы, задаваемый их старым знакомым. — А чем он живет? Что в его жизни выступает путеводной звездой?

— Живет он наукой и здравомыслием. Ну и всякими промыслами деловыми. Слышали о кондомах «Парламент»?

— Кто же не слышал об этой мерзопакостной шутке⁈ — взвился Станкевич.

— Это он их делает.

— ЧТО⁈ — ахнули все присутствующие.

— И новый фасон корсетов, набирающий моду в Санкт-Петербурге, тоже им придуман. И женские прокладки тех дней, что они истекают кровью. И булавки застегивающиеся. И краска водостойкая да быстросохнущая.

— Ого! Так это все он?

— А то, как же? Лев Николаевич собственной персоной. Для него ведь статьи — баловство. Он их даже не пишет — беседы проводит, помогает с расчетами, но далек от написания. Ему ближе дело. Об обществе его, я полагаю, вы слышали?

— Это которое называется Добровольным обществом содействия атлетики армии и флота, под которое месяц назад в Москве лотерею проводили?

— Оно самое. И будьте покойны — он там готовит тех еще псов режима. Не только кровожадных, но сильных, безжалостных — настоящих волкодавов, каковым от природы он и сам является.

— Мне кажется, что нарочито сгущаете краски.

— Я? Отнюдь. Я же веду его дела и много о нем знаю. Будьте уверен — этот юноша настоящий хищник. Признаться, я сам его побаиваюсь.

— Вот вы говорите, что он живет наукой. А что его интересует? — спросил Хомяков, меня акцент беседы.

— Всякое. — уклончиво ответил Виссарион Прокофьевич. — Он владельца книжной лавки при Казанском университете совершенно замучил. Тот словно его личный библиотекарь.

— Не понимаю, как в одном человеке может уживаться такая страсть к наукам и такая реакционность.

Стряпчий лишь пожал плечами.

— А что он думает о моих идеях? — подавшись вперед, спросил Хомяков. — Он слышал о них? О славянофильстве.

— Я рассказывал.

— И как он их воспринял?

— Заявил, что это все мышиная возня. И что начинать надобно славянофильство с создания межславянского языка и придумывания того, как увязать славянские народы экономически в единый узел. В противном случае подобные игры суть баловство. Благостное, но бесполезное.

— Что, простите? — не понял Алексей Степанович. — Какого языка?

— Межславянского[1]. Он видит его словно комиссионное изделие, собранного на основе наиболее частотной лексики, взятой из всех славянских языках. Максимально простой и максимально понятный всем славянам и тем, кто говорит на их языках…

Присутствующие замолчали.

Переглянулись.

— А экономические связи? Они то тут зачем?

— Я тоже его о том спросил. И он у меня встречно поинтересовался: а зачем славянам славянофильство? Впрочем, он не видит никакой возможности на этот вопрос ответить. Прежде всего из-за польской шляхты, которая совершенно не способна с кем-то уживаться…

Еще поговорили, но недолго, так как слишком шокирующей оказалось информация об этом молодом человеке.