Разошлись.

Стряпчий натурально светился, уезжая.

Редко случалось, чтобы он НАСТОЛЬКО плотно находился в фокусе всеобщего внимания. Да и подразнить этих мыслителей ему было приятно. Кабинетных, без всякого сомнения. Однако все оказалось не так просто, и провокатор слишком увлекся самолюбованием…

— Мне кажется, что Виссарион Прокофьевич что-то скрывает… — тихо произнес Огарев, сидя в медленно едущей коляске.

— Красуется?

— И это тоже. Но вам ведь тоже показалось, что с ним что-то не то?

— Он нас словно дразнил… словно провоцировал…

— Вот! И если подумать, то он и раньше так всегда поступал. Только не так выпукло.

Герцен поглядел на своего собеседника очень пристально.

— Надо бы его не извещать о новых встречах какое-то время. — продолжил Огарев.

— Он не похож на человека, который сдаст нас этим ищейкам.

— А много вы, друг мой, видели их?

— И то верно, — нехотя кивнул Герцен. — А что выдумаете о том натуральном ужасе, который Виссарион Прокофьевич нам рассказал про графа?

— Надо бы съездить и самим на все взглянуть.

— Вам лучше город не покидать.

— Разумеется. Полиция возбудится. Вам туда тоже ездить не стоит.

— Может быть, попросим Алексея Степановича? Он, как мне кажется, чрезвычайно заинтересовался словами о межславянском языке. А человек он не поднадзорный, благонадежный.

— Да, пожалуй, — согласился Огарев.

— Хотя, признаться, меня прямо распирает от любопытства.

— Так может вам самому поехать? ДОСААФ, как мне кажется, достаточный повод. Просто напишите большую статью по итогам поездке. Уверен, что в полиции нормально отнесутся. В конце концов, это же не Санкт-Петербург.

— Может быть… может быть… надо будет поговорить…

* * *

— Эх, тетушка… — в нос произнес Лев. — Нам ли жить в печали?

— Я настаиваю, мой мальчик.

— Я не желаю исповедоваться и собороваться раньше срока.

— Вы тяжело болеете. Вы понимаете, насколько это опасно?

Толстой тяжело вздохнул.

Его мелкая простуда действительно тянулась уже достаточно долго — практически две недели. И даже появились какие-то хрипы в легких. Это было плохо. ОЧЕНЬ плохо.

Воспаление легких здесь лечить не умели.

Да и даже простой бронхит.

Он пил.

Много пил. Было вообще ощущение, что он пьет и писает. Притом пил не просто теплую или горячую воду, а отвары и настои. Той же ромашки, мать-и-мачехи, подорожника… Всего, что могло пригодиться.

Спал.

По пятнадцать-двадцать часов в сутки.

Совершал прогулки… по особняку. Медленно вышагивая тысячи и тысячи шагов в теплом воздухе и грамотно укутавшись. Заодно делая дыхательные упражнения.

Но это не помогало.

И ему медленно, но верно становилось хуже…

— Эх… — простонал Лев, в очередной раз закашлявшись. — Сейчас бы аспирина…

— Что? — уточнила тетушка.

— Лекарство такое, делается… — мужчина завис. — А как оно делается? Ацетил салициловая кислота. Наглухо отбило, из чего его добывают. Кажется, из чего-то очень простого и повседневного.

— У вас жар, наверное, — покачала она головой.

— Салицин добывают из коры ивы, — внезапно произнес Митенька. Тихо, но его все услышали.

— Точно! Точно! — оживился Лев. — Ива! Это же очевидно! Как я мог забыть⁈

— Митенька, откуда вы узнали? — поинтересовался Владимир Иванович, который также поблизости находился.