Поэтому он соблюдал неукоснительный постельный режим уже больше для перестраховки. Врач рекомендовал. А опекуны ему в этом вопросе доверяли.

Вот и отсыпался Лёва.

И иногда просил в постель блокнот с карандашом, чтобы почеркать чего-нибудь и посчитать…

Пять тысяч рублей Виссарион Прокофьевич незадолго до болезни привез.

Ассигнациями.

За что Лев его хотел даже покалечить. Ведь они шли по курсу три с половиной к одному по отношению к нормальному серебряному рублю. То есть, он ему привез не пять тысяч, а чуть меньше полутора тысяч. Притом, что ранее ни разу не сказал ничего про ассигнации и глазками так хлопал. Дескать, а что такого?

Обманул.

Совершенно точно. Но вручал он эти деньги прилюдно, поэтому в моменте свернуть морду набок было несподручно. А потом Лев заболел. К тому же полторы тысячи рублей — это все же деньги, особенно по меркам Казани 1843 года.

Прямую аналогии с XXI веком провести трудно. Все же структура ценности товаров очень изменилась. Если же оценивать по традиционно главному критерию — золоту, то получается разница в семь тысяч раз. Приблизительно[1]. Хотя, конечно, это не вполне корректно. Ведь многие товары народного потребления стали более доступны из-за массового производства. Поэтому, полторы тысячи рублей в 1843 году примерно соответствовали пятнадцати миллионам в 2025.

Прилично.

Солидно.

Приятно… и очень обидно.

Ведь изначально шла речь о восьмидесяти — ста миллионах. А в итоге получил пятнадцать… Точнее, даже поменьше. Четырнадцать с чем-то.

Ну да ладно.

Лев с этим разберется позже. Сейчас и такие запасы были жизненно важны.

От Анны Евграфовны, разумеется, не поступило ни копейки.

А от Александра Леонтьевича же…

К октябрю 1843 года маленькое кустарное производство Льва Николаевича, размещавшееся в сарае на окраине Казани, сумело уже отгрузить восемь бочек нитрокраски. То есть, почти четыре тысячи литров, продавая ее по средней цене в два рубля за литр.

Хорошо?

Да, отлично! Неполные восемь тысяч рублей выручки[2]! Только большую часть этих средств Крупеников пустил на закупку азотной и серной кислот, а также иные реагенты.

На круг осталось чистыми около тысячи рублей.

И тут купец поступил так, как купцу и полагалось. Лев хотел получить возможности для проведения опытов? Пожалуйста. Никаких вопросов.

Пополам.

Поэтому после дооснащения физического и химического кабинетов в Казанском университете у Льва на руках осталось… ничего. Он еще и должен оказался купцу, так как его доли полноценно не хватило для покрытия расходов. Причем ощутимо — все оборудование обошлось в три с небольшим тысячи рублей. Ибо оказалось иноземным…

Кое-что удалось скопить из карманных денег, которые опекуны выделяли юноше на всякое. И именно из этих денег он купил пятидесятифунтовый брикет каучука за четыреста рублей[3]. И потихоньку делал из него презервативы, отдачи финансовой с которых пока не поступило. Только обещания.

В остальном же там, в копилке, оставалось еще где-то рублей триста. Остальное «карманные деньги» приходилось тратить на всякое.

И это он еще не играл. Так — для приличия несколько партий по маленькой проигрывал, чтобы от коллектива не отрываться.

Еще аж семь тысяч рублей находились в фонде ДОСААФ, но он его пока не трогал и о них пока даже и не помышлял. Чтобы не портить себе репутацию. Эти деньги ведь находились под личным надзором Сергея Павловича Шипова. А он не простил бы малодушия.

Банков в Казани не имелось.

Никаких.

«Микрофинансовые организации», как их называл Лев Николаевич, присутствовали, имея свои точки на Сенной площади и у Гостиного двора.